Мама посмотрела с благодарностью — за то, что не стал продолжать страшную тему и заставлять ее что-то менять.

Мы уселись на диване. Борис оторвался от рисования и пополнил ряды зрителей, зааплодировал, но я его остановил — Наташка может посчитать, что над ней издеваются.

Сестра вприпрыжку вышла в середину комнаты и проговорила радостно:

— Тринадцатое октября. Наконец-то и на моей улице праздник! — Она изобразила таинственную улыбку и закрыла глаза, потом распахнула их, вытянула шею, словно кого-то разглядывала внизу и вдалеке. — Гляжу и не верю своим глазам. Перед моими окнами взад и вперед ходит высокий, статный брюнет с глубокими черными глазами. — Она закатила глаза, улыбнулась своим мыслям: — Усы — прелесть! Ходит уже пятый день, от раннего утра до поздней ночи, и всё на наши окна смотрит.

Сестра сделала строгое лицо и отвернулась, краем глаза продолжая наблюдать за воображаемым брюнетом.

— Делаю вид, что не обращаю внимания.

Она сделала паузу и объявила:

— Пятнадцатое. Сегодня с самого утра проливной дождь, а он, бедняжка, ходит. — Манера повествования стала задумчиво-лирической. — В награду сделала ему глазки и послала воздушный поцелуй. Ответил обворожительной улыбкой. Кто он? Сестра Варя говорит, что он в нее влюблен и что ради нее мокнет на дожде. Как она неразвита! Ну, может ли брюнет любить брюнетку? Мама велела нам получше одеваться и сидеть у окон.

Наташка изменила голос, мимику и проговорила строго:

— «Может быть, он жулик какой-нибудь, а может быть, и порядочный господин», — сказала она. Жулик… Глупы вы, мамаша!

Дальше пошел убедительный рассказ о том, как они с Варей соперничали за внимание брюнета — я аж проникся и заслушался, и Боря рот разинул, а на мамином лице было такое удивление, словно она видела свою дочь впервые. Во мне же играло детское злорадство: «Вот, посмотри, какой талант она закапывает! Не быть ласточке воробышком, ей вообще на землю нельзя — может больше не взлететь. И меня с Борькой — в ментовку, ага».

Настроение Наташки резко переменилось, она скривилась, топнула.

— Гадина! — еще раз топнула. — Мерзость! Оказывается, что он все эти двенадцать дней выслеживал брата Сережу, который растратил чьи-то деньги и скрылся. — Она перевела дыхание и проговорила с презрением: — Сегодня он написал на воротах: «Я свободен и могу». Скотина… Показала ему язык.

Наташка отвернулась, скрестив руки на груди, покосилась на нас. Мы, не сговариваясь, зааплодировали. Я сказал:

— Я, конечно, мало разбираюсь в актерском ремесле, но это было убедительно. А вам как? Мой вердикт: принять Наталью Мартынову в ГИТИС!