«Точнее ее отсутствие, — прошелестел противный голосок. — Такие люди только и ждут, чтобы пришел сильный и решил за них. Давай, не тупи, дожимай! Ты уже приказал. Суггестия, возможно, уже сработала!»

Нет!

Я могу пристрелить урода в упор, если так будет нужно. Но никогда не лишу близкого свободы выбора. Мне нужны рядом помощники, а не марионетки.

— Нет! — вскинула голову она. — Не впутывай меня в это!

— На нет и суда нет, — это все, что я смог из себя выдавить. — Спасибо, ма, вкусный суп.

Она захлопала ресницами, не в силах объяснить мою реакцию. А что мне делать? Орать и доказывать? Нет. Что ж, другие пути найду, обходные.

Из ванной выбежала Наташка, посмотрела на меня, на маму.

— Ты что, плакала? Пашка, ты, что ли, довел?

— Ничего он не доводил, — встала на мою защиту мама.

Поначалу мне хотелось рвать и метать, потом сделалось обидно ну просто до слез, что она не хочет ни ради себя, ни ради нас палец об палец ударить.

Но память взрослого открыла то, к чему я пришел годам к сорока: люди только выглядят одинаковыми. Возможности их можно сравнить с птицами, нельзя требовать от других того же, чего и от себя. Есть пугливые пичуги, есть наглые голуби, чайки, которые могут сожрать голубя за неимением другой еды, кобчики, ястребы, орлы. Киви и страусы, вообще не умеющие летать. Пичуга никогда не сможет реять, размах крыльев не тот. Нельзя от нее хотеть того, для чего она не создана.

А я — кто? Уж точно не орел. И не преисполненный благородством альбатрос или лебедь. Скорее ворон — птица, способная выжить в любых условиях и не боящаяся ради своей семьи найти восходящий поток. Пусть он и над помойкой, в которую превращена наша страна, лебедь или альбатрос таким побрезгует.

Можно подумать, я для удовольствия по точкам бегал, унижался. Мог бы крабов целыми днями ловить. Ну а что? Валютчик кофе покупает, на еду и одежду будет хватать — зачем мне больше?

— Я выучила текст для театра! — похвасталась Наташка. — Хотите расскажу?

— Сейчас доем, мы займем зрительские места на диване, и ты выступишь, — предложил я.

Сестра встала в позу, побледнела.

— Прямо так?

— Ага. Там ты тоже перед зрителями будешь выступать. Вот и привыкай.

Она раздула ноздри, но возражать не стала. Уселась в свое кресло, где теперь спал дед…

— Кстати, а где дед? — спросил я.

Ответила мама:

— Поехал в больницу к Роме, потом собирался к старым знакомым зайти, на вашей тренировке в семь обещал быть.

Я зачерпнул последнюю ложку бульона, съел вкусную фрикадельку, оставленную на потом, и сказал Наташке:

— Все, готов. Идем. А то голодный зритель — злой зритель.