Приехав к Илюхиному дому, спустил мопед в подвал и рванул к нашим.

Наташка и Гаечка валялись на матах — боролись. Димоны, Рамиль и Каюк резались в карты. Тимофей навис над Ильей и Яном, играющими в шахматы. Алиса смотрела, как Борис что-то рисует.

— Народ! — крикнул я. — Как дела?

Наташка показала «ок», но вскоре до меня дошло, что этот жест — ее заработок, три тысячи.

— Дим? — обратился я к обоим Димонам.

— Две восемьсот чистыми, — улыбнулся Минаев и выпалил: — Круто! Я думал, ничего не получится, фигня же ведь: пакеты и жвачки!

— У меня две двести, — отчиталась Алиса. — Нормально! А вы когда в Москву?

Мы с Наташкой переглянулись.

— Когда? — спросила она.

Все зависело от деда, хотелось бы сопроводить товар и посмотреть, как оборудованы торговые точки, заодно и польза от нас будет. К тому же Гаечка должна отработать с пирожками, парни смогут крышевать детей до двадцатого августа.

Сирот я пристроил старикам, пообещав им давать деньги на еду — пятнадцать тысяч ежемесячно, и даже закупил картошки, круп, сахара, яиц.

— Не раньше двадцатого, — ответил я. — Продайте все прежде. Илья, я опять с наглой просьбой! — Друг посмотрел на меня, Ян так и лежал, подперев голову руками, думал над следующим ходом.

— Тебе нужно позвонить? Ну, идем. Ян, подождешь?

Он кивнул. Как только вышли из подвала, Илья проговорил:

— Родители скоро поедут узнавать насчет усыновления.

— Яну сказали? — спросил я.

Илья мотнул головой.

— Как станет ясно, что это возможно, скажут. Вот, со дня на день. Так что будет у меня брат.

— Тебя это напрягает? — Я остановился возле его подъезда.

— Я обеими руками за. Он наш. Если бы не ты, пропал бы пацан. И родители к нему привязались.

Мы начали подниматься по лестнице.

— Они дома? — спросил я.

— Прикинь, да! — улыбнулся друг. — Отпуск кончился, начались трудовые будни.

— Лето — это маленькая жизнь, — процитировал я слова, выплывшие из чужой-моей памяти.

— Быстро пролетело, — сказал Илья, останавливаясь на лестничном пролете между третьим этажом и четвертым. — Две недели — и в зону.

При мысли о школе он аж позеленел. Мы ее ненавидели и называли зоной, хотя Илью не трогали, а меня не то чтобы травили — посмеивались и считали чудаком.

— Таганка, все ночи темные огня, — пропел я. — Таганка, зачем сгубила ты меня! Я твой бессменный арестант, погибли юность и талант. И как-то так. Но ниче, мы уже не те, нас голыми руками не возьмешь. Кому угодно наваляем.

Илья скривился.

— Мне никогда не нравилось бить людей. Ну почему они такие дебилы и не понимают слов?

— Не везде так, — воспользовался я знаниями себя-взрослого. — Есть гимназии, где не дерутся, а договариваются, но и там кого-то травят, просто более изощренно.