Алиса подбежала к столу, смахнула на пол конфеты вместе с развернутыми жвачками.

— Убирайся к своему армяну!

— Надеюсь, ты меня когда-нибудь простишь, — с тоской проговорила Алла, развернулась и зашагала к выходу, а ее дочь плюхнулась на диван и закрыла лицо руками.

Все мы бросились собирать конфеты, Димоны так сразу начали и есть.

— Не шакалить! — распорядился я. — Собираем и честно делим.

Ян стоял в стороне и глотал слюну. Он все еще не понимал, что и ему перепадут гостинцы, потому что он теперь — часть клана.

Распределением благ занялись Наташка и Гаечка. Алиса посидела немного, успокоилась, взяла «коровку» и понесла Яну. Нашла более несчастного, чем она сама, и опекает, тем более он помладше, и можно нянчиться и сюсюкать. Вообще вот так, с челкой, его ожога почти не видно, а с очками — и подавно. Он поблагодарил и остался стоять с зажатой в руке конфетой. Алиса отвела его к дивану и усадила, начала расспрашивать, как он жил.

Ян рассказал про кроликов, большой частный дом, про мать-швею, которая пропадала на работе, а пятилетняя сестра была на нем, как и кролики. Про пять котов, у которых была своя комната, тогда так он с сестрой спал в одной.

Говорил он связно, интересно, и наши заслушались, давай брать у него интервью. Илью особенно заинтересовало, что авиамоделист.

Потом Ян поведал, как лежал в больнице, и у него началось воспаление, тетки-медсестры его пожалели и скидывались на лекарства, иначе он умер бы от заражения крови.

Потом — детдом. Он туда попал лысым, перекошенным и, естественно, его начали дразнить. Он давал сдачи, но был мал, слаб, и стало ясно, что проще оттуда сбежать, чем это терпеть.

С конца мая по июль — полтора месяца скитаний, когда его не принимала ни одна малолетняя банда. Ян считал, это из-за ожога, но я понимал, что нет. Так ему и сказал:

— Это потому, что ты нормальный. Не воровал, не нюхал клей. Да и тебе с ними было дико.

Он пожал плечами, придвинул к себе кучку из десяти конфет, развернул «снежок», зажмурился от удовольствия и наконец расслабился, сидя на диване, качнул ногами.

— Я ж сказал, что он классный, — шепнул я Илье.

Он потупился и поджал губы — стыдно стало, что не поддержал меня, и из-за этого мальчишка снова чуть не очутился на улице.

А вот Димоны были еще более молчаливыми, чем обычно, и меня это настораживало. Гайкино же сердце оттаяло, и она щебетала с малым, как будто не голосовала против него.

— Ты плавать умеешь? — спросила она.

Ян покраснел и мотнул головой. Все удивленно на него уставились.

— Как? — не поверил своим ушам Борька. — Не уметь плавать в одиннадцать лет!