Мы свернули на дорогу, ведущую через мост на нашу дачу, а если взять правее, то — на поляну, где мы отмечали завершение учебного года.

— Понимаю, — сказал я. — Это все чертовски сложно, выбирать между двумя родными людьми: кому остаться, кому — в утиль. Даже если это не так, тот, кого оставляют, то есть бросают, чувствует себя преданным и использованным, чаще всего становится врагом и мстит.

— Именно так.

Пройдя через мост, дед спустился под него и по ходу течения ручья направился к нашей поляне, но оттуда грянул смех, и дед остановился.

— Покинутые женщины мстят всегда, — проговорил он задумчиво. — И отбирают самое дорогое — детей. Хорошо если отчим найдется достойный, но обычно чужие дети никому не нужны.

— Отец всегда один, — сказал я, — и моя мама большая молодец, что слова плохого про него не сказала.

Речка, которая нас чуть не смыла во время грозы, сейчас превратилась в тонкий ручеек, который даже не журчал. О его былом величии напоминали лишь в беспорядке разбросанные валуны и галька. Дед направился против течения, прошел под мостом и уселся на ствол мощного дерева, выдранного потоком с корнями. Поднял два голыша и принялся их катать в руке. Посидел намного молча и произнес:

— Как женщины говорят: «Ваше дело не рожать, сунул плюнул и бежать, а нам поднимать, на ноги ставить». Это правда, но есть ведь и другая сторона.

Прицелившись, дед пульнул камень в огромную черную муху, злорадно потирающую лапки на сером голыше. Не попал.

— Вот растишь ты мальчишку, на рыбалку таскаешь, на велосипеде учишь ездить, математику с ним делаешь. Видишь, как он взрослеет, перенимает какие-то твои черты. Ты пытаешься поделиться опытом, радуешься его удачам. — Он сжал челюсти. — А потом теряешь его навсегда. Потому что женщина рассказывает ему, что папа моральный урод, бросил их. Бросил — ха! Просто ребенок почти всегда остается с матерью и всегда винит отца в ее бедах. Это я так, накипело. Но мой сын-то уже не был ребенком, когда я ушел из семьи.

Я слушал и молчал, пусть и хотелось сказать, что понимаю, потому что, будучи взрослым, точно так же потерял сына. Правда, он был маленький, я не учил его кататься на велике, не делал с ним математику и не видел, как он растет. Разве что — на фотографиях.

А потом случилась ядерная война, и все мы, наверное, умерли. Но дед Шевкет не увидит ее, потому что вряд ли проживет больше ста лет.

— Да уж, как говорится, что ни делай, все равно раскаешься, — сказал я. — Все равно кого-то придется выбросить на лед. И тот, кого выбросили — не простит.

— Что бы ты понимал, — усмехнулся дед.