Через несколько минут, каких хватило бы для того, чтобы сбегать туда-обратно, и пересказать мои ужасные слова, замок на двери лязгнул, старые, ржавые петли протяжно проскулили, и грозный голос самой настоятельницы потребовал, чтобы я вышла.

— Мы отправим тебя в столицу. Пришли неутешительные вести, старый инквизитор, славящийся своей добротой и состраданием к таким, как ты, умер. Сейчас его сан принимает молодой и весьма амбициозный человек. Мне жаль, тебе не повезло даже в этом. Новому инквизитору пока не до таких дел, потому и не приехал, да и не приедет, — она сказала это таким тоном, словно ничего такого ужасного и не произошло, ровно, холодно, только факты.

Вот уж не поняла, радоваться этой новости, что от меня решили избавиться или огорчаться тому, что добренький инквизитор уже в раю пожинает плоды своих праведных трудов.

— Но куда в столицу? — очень неприятное чувство недоверия к происходящему заставили обхватить себя руками, закрыться, но не отступить. В камеру я больше не вернусь…

— К мужу, — она демонстративно разорвала ту самую бумагу, какую написал Андрей, прошение принять меня в монастырь. — Разрываю его прошение, потому что не знаю, как с тобой поступить, оставить здесь не могу и не хочу, и ты всё ещё жена своего мужа. Вот и пусть он решает твою судьбу.

— Я этого так не оставлю, честное слово не оставлю. Вы меня усадили в каменный мешок, теперь отправляете обратно, просто разорвав документ? А кто компенсирует мои страдания? Вы обязаны не замалчивать произошедшее, а предать огласке, чтобы призвать подлеца мужа к ответу!

— Хочешь остаться в этой келье до конца своих дней, глупышка? Я могу тебе это устроить.

— Да, можете. И конец дней моих настанет очень скоро, а ещё, просто для справки, муж изменил мне с моей же подругой, грубо нагнув её. Такая гадкая интрижка за моей спиной.

— Замолчи, твой язык — враг твой, не оскверняй…

Настоятельницу не так просто вывести из себя, её лицо так и осталось холодным, такие люди особенно страшны, низкий уровень эмпатии и ещё ниже уровень эмоциональности, даже эти грозные слова она произнесла слишком спокойно. Хорошо, если это лишь следствие затворнической жизни. Если часть какого-то диагноза — то горе мне вдвойне. Но я продолжаю давить свою линию.

— Грязь, это то, что они со мной сделали, а вы их прикрыли, они избавились от меня с вашей помощью. Вы соучастница, ещё и жестокая. Если бы тот разбитый стакан был моим «делом», а я была бы той, кем вы меня считаете — ведьмой, колдовкой, одержимой. То вы бы меня не смогли здесь удержать столько невыносимых дней. Смог ли мой муж надеть на меня смирительную рубашку? Вот именно! Вы не того человека назвали ведьмой, не того человека посадили в каменный мешок.