Глава 1 Письмо на столе
Я проснулась от того, что кто-то положил на стол оловянную миску, и звон отдался в висках. Камера при Храме Ночного Огня была маленькая, сырая, и от стены несло камнем и старым железом, но сегодня к этому прибавился запах липкий, чужой, как отпечаток чужой ладони, которую не смыли до утра. Я придвинула лампу ближе и вдохнула осторожно, как учила Мейра Соль, когда проверяешь яды: сперва носом, потом кожей у запястья, потому что пальцы к такому привыкают и перестают отличать.
Запах был чужой. Не лихорадочный, не камерный. Сперва шла сухая полынь, но не та, которую сушили под навесом «Серого корня», а майская, с примесью горькой смолы, которую мы никогда не держали на полках. Я знала каждую траву нашей лавки на ощупь, по звуку, по тому, как она шуршит, когда ее перебираешь. Майскую полынь нам привозили дважды в год, и оба раза я собственными руками вписывала ее в реестр, потому что Мейра Соль доверяла мне только те записи, которые могла потом подтвердить перед гильдией.
Эту склянку принес Северин Орз, судья, подписавший мне смертный приговор. Он вошел так, будто входил в собственный кабинет, молча положил пакет на стол, опечатанный его личной печатью, и ждал, пока я сама до него дотянусь. Я не люблю, когда мужчины ждут, когда я до чего-то дотянусь.
Ткань хрустнула под моими пальцами, печать треснула, и внутри, в соломенной стружке, лежала склянка с темным осадком на стенках. На горлышке висела бирка: «Взято при обыске. Аптека „Серый корень“. Улика №7». Я перевернула бирку. Почерк был чужой, не Мейры, не Орина Каса, который иногда подписывал закупки, пока я учила его держать перо ровно.
Если бы я сама варила этот яд, от него пахло бы зимней полынью, диким укропом и овечьей шерстью, потому что настой отстаивался у нас в шерстяной тряпице. Здесь пахло чужим человеком. Чужим храмом, чужой кухней, чужой рекой.
— Запах, — сказала я вслух. Голос в камере прозвучал слишком громко, и Страж Иво Даль у двери кашлянул, но не обернулся. — Это не наш яд.
— Установила, — ответил Северин Орз. Он стоял у стены, сложив руки за спиной, и смотрел на меня так, будто пытался решить, казнить меня взглядом или допросить.
— Установила. Майская полынь. Она не значится ни в одном нашем реестре за этот год. Мы брали ее в позапрошлом октябре, под запись от тринадцатого числа, на подушки для кладбищенских вдов, я сама подписывала. С тех пор ни грамма.
Я повернула склянку и поднесла к свету. Осадок на стенках был ровный, гладкий, без хлопьев. Значит, яд варили медленно, на паровой бане, а не на открытом огне, как делаем мы в «Сером корне», когда торопимся. Этому человеку некуда было спешить. Этому человеку было важно, чтобы отрава вышла чистой и не пахла ничем, кроме него самого.