— Да чтоб тебя! — уставший возглас друга и я чувствую, как он переворачивает меня на бок.

Кашель вырвался сам собой, и брызги крови разлетелись повсюду. Но стало легче. Даже звон в ушах пропал и мысли перестали походить на неповоротливые глыбы льда. Вернулось осознание и потихоньку, пусть и пока с мурашками, возвращалось ощущение тела. Дыхание? Да никогда воздух не был таким свежим и вкусным!

— Пхасади, — с трудом выдавил из себя.

— Да-да, — суетливое в ответ. — Сейчас. Пиздец ты тяжелый, Тох!

Уронив голову затылком на стену, прикрыл на мгновение глаза. Говорить не хотелось вовсе.

— Ты даже не представляешь, как я струхнул, — Паша и не думал молчать. Кажется, стрессанул он дай боже. — Вернулся, а ты на боку валяешься, глаза открыты, пульса нет. Там еще дядь Сережа хрипит, тоже помирает и тут ты. Вообще чуть в паничку с головой не нырнул. Руки на автомате сработали, прикинь? Не зря в институте ОБЖ не прогуливал…

Тишина.

Последние слова друг практически прошептал.

Бросив на него взгляд, отметил жуткую трясучку рук. Дыхание короткое и быстрое — кажется в паничку он занырнет прямо сейчас.

— Собрался, мля! — как мог рыкнул я.

Но судя по тому, как друг вздрогнул, а после открыл глаза и попытался сфокусировать на мне уже более осмысленный взгляд, у меня-таки получилось. Снова.

— Встать помоги, — кивнул ему в ответ. — Нельзя нам штаны просиживать. По крайней мере здесь.

— Да, ты прав, — встряхнулся Паша, поднимаясь. — Успеется еще. Давай наверх, там хоть двери закрыть можно.

Словно два калеки, медленно и шатаясь, мы сначала покинули злосчастный коридор, чтобы после потратить минут десять на подъем по лестнице. Тело моё банально не могло перебороть лютейшую слабость и всё, что я мог, так это лишь сжимать челюсть, матеря Рилна на чем свет стоит. Почему именно его⁉ Да потому что так не поступают! И тут же себя одернул другим воспоминанием: батя… Учился плавать я, захлебываясь и ревя, как девка. А он, со своей фирменной ухмылкой, наблюдал за мной с борта патрульного катера.

— Ты пиздец какой тяжелый, — устало выдавил из себя Паша. — Живой вообще?

— Нормально, — просипел в ответ. — Лечь бы не помешало, а так бодрячком.

— Бодрячком, как же, — проворчал друг. — Давай, чуть-чуть осталось.

Лестница, господи, какая же убогая эта лестница! Широкие ступени, с винтовым доворотом вдоль стены. Какое-то скользкое покрытие и слишком уж большой выкид по высоте.

Всё это восхождение вылилось в пот градом и дыхание, словно после марафона. А ведь дальше еще чертов лабиринт коридоров.

В конечно итоге, добрались мы до комнаты только минут через пятнадцать. Мокрые, под кожанками-то, и выдохшиеся со свистящими легкими. Уже здесь, за широкой двустворчатой дверью, где Паша скинул меня на кожаный диван, получилось перевести дух. По крайней мере мне. Пахан вообще молодец, тут же, стоило только избавиться от обузы в виде меня, лишь дыхание восстановил, как начал баррикадировать дверь тем, что можно было оторвать от пола. Ну, а я осматривался.