— Не смею более отнимать ваше время.
Дверь за ним закрылась.
Тишина.
Я смотрела на деньги, оставшиеся лежать на столе. На расписки, которые он даже не тронул. Пять тысяч долга — по-прежнему над моей головой. Только ли пять? Его улыбка. И это «при других обстоятельствах».
Но не это было страшнее всего.
— Вы понимаете, — прошептала я, не поднимая головы, — что вы сейчас сделали?
Стрельцов молчал. Я заставила себя посмотреть на него.
Впервые за все время знакомства я увидела в его взгляде страх.
— Я знаю, что сделал, — сказал он тихо. — И не стану увиливать, говоря, будто просто донес информацию, а как ей распорядятся — не мое дело.
Он криво усмехнулся.
— Я воевал, Глафира Андреевна. Те горцы, что погибли от моей руки… — Он качнул головой. — Наверное, среди них тоже были чьи-то мужья. И если вы не в силах…
Я шагнула к нему. Взяла за руку. Пальцы у него были ледяные.
— Тогда этот грех — на нас обоих, — сказала я.
Он сжал мою ладонь. Крепко, почти до боли. Длинно, неровно выдохнул.
— Ну, поворковали — и будет.
Голос Марьи Алексеевны отрезвил будто ведро холодной воды. Мы отпрянули друг от друга.
Генеральша уже поднималась с кресла, откладывая вязание.
— Варенька! — крикнула она в сторону двери. — Бумагу! Чернила! Живо!
— Марья Алексеевна… — начала я.
— Молчи, Глашенька. Думать потом будешь. Сейчас — действовать. — Она повернулась к Стрельцову. — Копия этой выписки у вас одна?
— Две, — ответил он. — Вторая в канцелярии, заверенная.
— Отлично. — Генеральша потерла руки. — Значит, так. Князю Северскому — немедленно. И копию приложить. Он должен знать первым. Отцу Василию — тоже пишем прямо сейчас. Софье Александровне… нет, ей князь сам скажет. Дарье Михайловне — вот уж кто разнесет по всему уезду за сутки.
Я моргнула.
— Зачем?
Марья Алексеевна посмотрела на меня как на несмышленого ребенка.
— Затем, дурочка, что к вечеру весь уезд должен знать: Глафира Андреевна Верховская — не беспутная девица, а несчастная женщина, брошенная мужем-извергом. Который, между прочим, убил ее отца, сгубил брата и довел до могилы мать. А теперь явился обратно — за ее землями и деньгами.
Она подбоченилась.
— Посмотрим, как этот гусар будет требовать возвращения супруги, когда каждая собака в губернии узнает, что он за человек.
— А что потом? — тихо спросила я.
Марья Алексеевна фыркнула.
— Потом видно будет. Не век веревочке виться, когда-нибудь конец придет. Сначала — твоя репутация. Потом разберемся с остальным.
19
Марья Алексеевна обернулась к Стрельцову.
— Но как так вышло?
— В самом деле, — опомнилась я. — Отец Василий говорил мне, что писал во все приходы, до которых можно доехать за ночь, и…