К роте прикрепили двух медиков с пятого курса, Виталия и Вадима. Морозов с ними раньше учился и отзывался коротко: «Хорошие ребята». Для него это значило больше, чем любая хвалебная речь.

Когда мы всей толпой подошли к каменной казарме, Роман стоял и смотрел вверх, где на одном из четырёх флагштоков, самом высоком, висел герб.

Пригляделся: он принадлежал семье Долгоруковых, изображён был серебряный дракон на лазурном поле. Флагштоки поменьше предназначались для гербов юнкеров.

— Помогите поднять, — вдруг сказал Роман, доставая аккуратно свёрнутый шёлковый свёрток.

Когда развернули полотно, перед нами предстал герб рода Молчановых: в центре пылающий факел, перекрещенный с серебристым потоком воды, а над ними золотая шаровая молния, будто застывшая в прыжке.

Композиция выглядела живой, казалось, вот-вот услышишь треск пламени и плеск волн.

— Чёрт, — пробормотал я, осматривая флагшток. — Шкивы заржавели.

Нужно масло какое-нибудь. Доставая склянку из аптечки, заметил, как Амат и Сергей взялись за канаты. Лиза ловко расправляла складки полотна, а Надя, прикусив нижнюю губу, готовилась закрепить флаг.

— Готово? — спросил Роман.

После щелчка механизма знамя взмыло вверх. Ветер подхватил его, и герб Молчановых развернулся во всей красе.

Роман какое-то время стоял молча, глядя на стяг своего рода с высоко поднятым подбородком. В глазах молодого человека читалась не просто гордость, а уверенность.

Казарма оказалась просторной, но спартанской: длинный барак на сотню солдат с двухъярусными нарами, печкой в центре и десятком крохотных комнат для командного состава.

— Девчонки, размещайтесь в той комнате у дальнего угла, — распорядился Роман, указывая на дверь в конце помещения. — Остальные унтеры по двое, занимайте свободные.

Я оказался в одной комнатушке с Аматом. Сосед, не церемонясь, разбросал вещи, повесил на торчащий из стены гвоздь шпагу и с довольным вздохом плюхнулся на койку.

— Удобнее, чем на корабле.

— Ну на корабле ты вообще на палубе спал, — усмехнулся я.

— Молодому организму всё нипочём, — Амат зевнул, закинув руки за голову. — Я же теперь не дед трёхсотлетний.

Невольно улыбнулся и открыл одну из сумок.

Из неё, словно метеор, вылетел Мотя. Он радостно запищал и начал кругами носиться по комнате, серебристая шерсть мелькала в полумраке, оставляя за собой светящийся след. Казалось, он бегает не только по полу, но и по стенам, и даже потолку, так быстро зверёк двигался.

— Засиделся, дружок, — погладил я пушистика, когда он, наконец, успокоился, устроившись у меня на коленях.

Вытащил из кармана грушу и положил её на тумбочку. Мотя тут же схватил фрукт лапками и принялся уплетать, время от времени поглядывая на меня чёрными глазками-бусинками.