Мы двигались по ночам, прятались днём и старались обходить основные дороги стороной. Спали в заброшенных сараях, ели то, что удавалось найти или купить в редких поселениях, где ещё теплилась жизнь. Пили воду из ручьёв, не всегда чистую. Мёрзли под дождём и снегом, который не прекращался ни на день.

Романтика, чёрт возьми. Я даже начал с тоской вспоминать жизнь в столице.

Плечо болело постоянно. Не так остро, как в первые дни — Голышев неплохо его залатал, и рана затягивалась без осложнений. Но тупая, ноющая боль была моим постоянным спутником. Особенно по ночам, когда приходилось спать на холодной земле или на гнилых досках пола в очередном заброшенном доме. Каждое движение левой рукой отдавалось неприятным напоминанием о пуле Алисы.

Интересно, что она сейчас делает? Оплакивает папочку? Или уже точит нож, мечтая воткнуть его мне в спину?

С каждым днём я всё больше убеждался — оставлять её в живых было глупо. Опасно. Но даже зная это, я бы не смог поступить иначе.

Кристи восстанавливалась медленно. Эфирное истощение после того телепорта оказалось серьёзнее, чем казалось сначала. Первые три дня она почти не приходила в сознание, только иногда открывала глаза, что-то бормотала и снова проваливалась в сон. Организм восстанавливался, но медленно и довольно болезненно.

Сейчас ей было лучше. Она могла ходить сама, хоть и опиралась на мою руку или на Вихря. Говорила мало, в основном молчала, погружённая в свои мысли. Иногда я ловил её взгляд на себе — изучающий, задумчивый, словно она пыталась понять, кем я стал за эти месяцы.

Я и сам не знал ответа на этот вопрос.

Вихрь держался молодцом. Несмотря на сломанные рёбра, сотрясение и общее избиение, он шёл наравне со всеми, не жаловался, помогал нести поклажу. Его семья — отец, мать и младшая сестра — были тихими, благодарными людьми, которые держались вместе и старались не создавать проблем. Они понимали, что обязаны нам жизнью, и это читалось в каждом их взгляде, каждом слове.

Голышев был нашим проводником и защитником. Он знал эту территорию, знал, где можно пройти безопасно, а где лучше сделать крюк в десять километров, но остаться в живых. Его дар звукового воздействия несколько раз спасал нас — когда приходилось уходить от патрулей или отпугивать мародёров.

Григорий ушёл ещё в Ржавом Порту. Мы попрощались на окраине города, у того самого пустыря, где фургон Шакала высадил нас перед входом в лес. Он сказал, что его путь лежит в другую сторону, что у него есть дела, о которых он не может рассказать. Но перед уходом он обнял меня — коротко, по-мужски, — и прошептал на ухо: