Я превратил их рабочую смену в кошмар.

«Перестань» , — одёрнул я себя. —«Они бы убили тебя без колебаний. У тебя не было выбора».

Но голос внутри, тихий и назойливый, шептал:«Выбор есть всегда. Просто сегодня ты выбрал насилие».

Первый этаж встретил нас какофонией звуков.

Крики. Стоны. Плач. Топот множества ног. Приказы, которые никто не выполнял. Звук разбиваемого стекла где-то в глубине здания. Вой сирен снаружи — полиция уже ехала, привлечённая хаосом и слухами о беспорядках в «Морском дьяволе».

Зал был похож на поле боя после сражения. Перевёрнутые столы и стулья валялись повсюду, как игрушки гигантского ребёнка, устроившего истерику. Разбитые бутылки, лужи алкоголя вперемешку с кровью, осколки хрусталя, растоптанная еда. Люди всё ещё толпились у выходов, давя друг друга в попытке вырваться наружу.

Охрана металась между ними, пытаясь навести хоть какой-то порядок, но это была безнадёжная задача. Паника — штука заразная. Стоит одному начать кричать и бежать, и остальные следуют за ним, не задумываясь.

Мы двигались вдоль стены, стараясь держаться в тени и не привлекать внимания. Голышев шёл впереди, расчищая путь звуковыми толчками, когда кто-то случайно загораживал дорогу. Вихрь следовал за ним, крепко прижимая к груди бесчувственную Кристи. Я замыкал цепочку, с трудом держась на ногах и молясь, чтобы никто не обратил на нас внимания.

И, похоже, нам везло. Охране было не до нас — они были заняты эвакуацией важных гостей.

Служебный выход был уже близко. Я видел знакомую металлическую дверь в дальнем конце зала, ту самую, через которую меня привезли несколько часов назад. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор. Может, так и было.

— Сокол!

Голос, знакомый до боли, заставил меня резко остановиться и обернуться. Мир качнулся от резкого движения, но я устоял, вцепившись в спинку перевёрнутого стула.

Григорий пробирался к нам через хаос зала. Его лицо было разбито — синяк на скуле, рассечённая бровь, распухшая губа. Костяшки пальцев кровоточили, куртка порвана на плече. Но он двигался уверенно, отталкивая паникующих людей, расчищая себе путь к нам.

Когда он приблизился, его взгляд сразу упал на мою раненую руку и окровавленную повязку. Лицо потемнело.

— Твою мать, пацан… — выдохнул он, и в его голосе была смесь злости, облегчения и чего-то ещё, чего я не мог определить.

— Царапина, — попытался я улыбнуться, но получилась кривая гримаса.

— Ага, — Григорий подошёл ближе, быстро осматривая повязку. — А что с Никоновым?

В воздухе повисло напряженное молчание.

Григорий смотрел мне в глаза, и я видел, как он понимает. Читает ответ в моём взгляде, в том, как я стою, в том, как я не отвечаю. Его челюсть напряглась, что-то промелькнуло в глазах — не осуждение, нет. Скорее признание неизбежного.