— Жить буду.

Он хмыкнул:

— Все вы так говорите, а потом откачивать приходиться.

Потом проверил повязку на груди и трубки капельницы.

— Если начнёт воздуха не хватать — сразу говори. На высоте бывает всякое.

Рампа медленно начала закрываться. Гул двигателей усилился. Самолёт дрожал всем корпусом. Снаружи оставался Кабул. Пыльный аэродром. Вертолёты. Горы. Афганистан. А потом двигатели взвыли уже по-настоящему, и тяжёлый Ил начал разбег.

Сам момент взлёта я даже не почувствовал. Самолет очень плавно оторвался от полосы. Это было совсем не похоже на то, как мы взлетали, когда летели в Афганистан. Тогда пилоты свой живой груз не жалели, а тут сделали всё мягко и ювелирно. Могут же о людях думать, когда захотят, ироды…

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, что военврач сразу оказался рядом.

— Как себе чувствуешь? Дыши спокойно. Не напрягайся.

А я и не напрягался, просто задумался. У меня теперь было много времени чтобы думать.

Тяжёлый Ил набирал высоту. Самолёт чуть накренился, потом пошёл ровнее. Гул двигателей стал постоянным, монотонным. Я лежал полусидя, пристёгнутый ремнями, и смотрел в потолок модуля. Внутри тихо гудела аппаратура. Пищал какой-то прибор возле головы. От вибрации самолёта дребезжали металлические крепления. В модуле было прохладно. Работала вентиляция. После афганской жары это было приятно и ощущалось непривычно.

Лежащий рядом парень оказался танкистом, получившим обширные ожоги. Это я понял из разговоров медперсонала, который не отходил от него ни на шаг. Его постоянно проверяли. Поправляли трубки, смотрели давление, что-то записывала в карточку. Всё их внимание было сосредоточено на обожжённом, и только время от времени врач снова смотрел на меня и спрашивал:

— Ну как?

— Нормально.

— Дыхание?

— Нормально.

— Голова не кружится?

— Нет.

Он кивал и снова возвращался к приборам, окружавшим танкиста.

Время внутри самолёта вообще ощущалось странно. Окон в модуле не было. Только серые стенки, свет ламп и постоянный гул двигателей. Иногда самолёт слегка потряхивало, и тогда в груди сразу начинало неприятно тянуть. Большую часть полёта я то дремал, то просто лежал с закрытыми глазами под этот бесконечный гул. Иногда просыпался от кашля или от того, что затекала спина от полусидячего положения. Потом звук двигателей начал меняться. Самолёт стал снижаться. Чуть заложило уши. Ил несколько раз тряхнуло на воздушных ямах, но без сильной болтанки.

Военврач снова появился рядом.

— Ну всё. Ташкент. Считай долетели.

Посадку я перенёс нормально. Когда тяжёлый транспортник коснулся полосы, грудь только тупо заныла от толчка. Садились летчики так же осторожно, как и взлетали. Потом самолёт долго катился.