Пролог.
Выписка вышла смазанной, как дождливое утро за окном палаты. Вчера ещё соседки по койке суетились, собирали сумки, звонили мужьям, и медсёстры улыбались им, желая счастливого пути. Сегодня их места опустели, и только мятая простыня напоминала: здесь кто-то был и ушёл — домой, к тёплым батареям и родным голосам. Анну никто не встречал. Она сама сложила нехитрые пожитки в пакет, поправила спящего сына и, не оглядываясь, вышла в серую морось октября.
Город встретил её равнодушно. Мелкий дождь сеялся третьи сутки подряд — не ливень, не гроза, а нудная водяная пыль, что висела в воздухе и пробиралась под одежду. Деревья вдоль больничного сквера стояли голые, мокрые, и последние бурые листья липли к асфальту, словно боялись оторваться. Небо — сплошное молоко без просвета. Пахло сыростью, бензином и кислым дымом из мусорного бака у ворот. Анна остановилась на крыльце, прижимая к груди свёрток, и глубоко вдохнула. Холодный воздух обжёг горло, но заставил мысли проясниться. Она одна. И этот маленький тёплый комочек на руках — единственное, ради чего теперь стоит жить.
В кошельке — триста двадцать рублей. Мелочь, которую она пересчитала ещё вчера, лёжа в палате. Телефон молчал. Контакты, которым она когда-то верила, провалились в бездну, как только понадобилась реальная помощь. Анна знала: звонить бесполезно. Но всё же набрала.
Катя, одногруппница, с которой просидела бок о бок четыре года, сначала обрадовалась: «Анечка! Родила? Мальчик? Здорово!» Но едва Анна запнулась о просьбу переночевать, голос в трубке стал напряжённым: «Слушай, нас двое — я и Серёжа, однушка крошечная, самим не развернуться. И Серёжа против чужих, ты же понимаешь…» Анна понимала. Чужой ребёнок — это неудобно. Это плач по ночам, запах пелёнок и вечно занятая ванная. Она поблагодарила и отключилась.
Потом позвонила Ирке — подруге детства, с которой росла на одной деревенской улице. Ирка охала, ахала, говорила: «Ты же у нас боевая, прорвёшься!» А на прямую просьбу о ночлеге ответила, что они с мужем в рейсе, квартира закрыта, ключей нет. И ведь даже не спросила, как назвали сына.
Обида поднялась не сразу. Сначала пришла усталость — глубокая, вязкая, какая бывает после бессонных ночей, когда младенец кричит, а ты одна, и никто не подойдёт. Анна сидела на остановке и смотрела, как автобус номер двенадцать, весь забрызганный грязью, подползает к бордюру, и думала, что четыре года назад всё было иначе. Тогда, после девятого класса, она уехала из деревни с одним чемоданом, в котором лежали пара платьев, старая мамина шаль и мечта стать специалистом. Матери к тому времени уже год как не было в живых — рак унёс её, когда Анне исполнилось четырнадцать. Отец, ещё державшийся на похоронах, начал пить сразу после поминок, сначала понемногу, потом всё горше. Но когда она уезжала, он стоял на крыльце, сунул ей в руку смятые деньги и сказал: «Учись, Анька, выбивайся в люди». И она выбилась.