— Зачем кричишь, дедушка? — попробовал я включить позитив. — Проходи, садись, давай чай пить и спокойно говорить?

Но в ответ дед затрясся, взвыл непонятным многоголосьем какую-то фразу, состоящую из одних шипящих и букв «Ы», и снова ударил костью в бубен. Свет погас и пространство схлопнулось. Видимо, тут я умер уже по-настоящему.

Вокруг не было ничего. Где-то очень далеко светили недосягаемые звезды. Но если до этого я всю свою биографию смотрел на них привычно, снизу вверх, то сейчас было непонятно — то ли сверху, то ли вообще с изнанки, если можно так сказать. Ночное небо черное или темно-темно-синее. У ничего вокруг, в котором я оказался, цвета не было. Ни цвета, ни запаха, ни движения, ни времени.

— Ты останешься здесь навсегда, — прозвучали в голове голоса. Я бы вздрогнул, если бы было чем вздрагивать. — Убил медведя, оскорбил говорящего с духами, изуродовал священное место. Прими вечные муки!

Пространство вокруг стало раскрашиваться в разные цвета, в которых преобладали черный и красный. И вдруг его словно разделили на какие-то экраны-шестигранники, как будто я попал в огромный фасеточный глаз насекомого. В каждом из экранов показывали какое-то кино, но во всех случаях — отвратительное.

Вот брат в драке получает нож в печень, медленно складывается и падает набок, а противники забивают его ногами. Я вижу все в мельчайших деталях. Как на кусочке кожи болтается ухо, оторванное ударом ботинка вскользь. Как сквозь разорванную щеку торчит осколок зуба. Как мутнеют зрачки, и глаза расползаются: правый закатывается наверх, левый — как-то диагонально вниз.

Другой шестигранник показывает экран с кадрами компьютерной томографии. Я вижу опухоль, вижу очаги метастаз, и их не сосчитать. Вижу в углу профиль обследования, возраст, имя и фамилию пациента — «Волкова».

Рядом девочка выбегает за мячом на дорогу. Удар, потом свист и шипение шин по асфальту. Крики. Мяч замер на решетке ливневой канализации у серого обшарпанного бордюра. Я знаю этот мяч. Я сам его покупал.

— Тебя нет. Тебя нет, Дима. Значит, того, что ты видишь, тоже нет, — слышу я голос того, кого привык считать внутренним реалистом. И меня тут же взрывает такая злоба, ворвавшаяся на смену растерянности и страху, которую невозможно остановить внутри. Хотя здесь же нет понятий «внутри» и «снаружи», есть только «везде». И я выпускаю жгучую багровую лютую ярость в это «везде».

Голоса воют и визжат на всех языках, во всех тональностях и регистрах. Шестигранники, эти линзы или экраны, из которых состоит все пространство вокруг, разлетаются на куски, оплывают тягучими каплями, осыпаются серо-красной золой. Очень скоро я снова остаюсь один над небом и далекими звездами. А потом открываю глаза у остывшего кострища под серо-зеленой скалой.