Прямо на берегу горел костер, в котором на плоском камне шипели полоски мяса. После всех страшилок на инструктаже лакомиться шашлыком или стейками как-то не хотелось. Суровый дядя говорил, что медвежатину надо сутки вымачивать в проточной воде, а потом варить часов шесть, а лучше восемь. Но я в этом путешествии только и делал, что нарушал правила и находил неприятности, поэтому решил просто получше прожарить. За медитативным переворачиванием мяса и подбрасыванием в огонь веток думал о шамане. Версий было много, и одна другой загадочнее. Вплоть до того, что ветром мне прямо в чай надуло какой-нибудь местной пыльцы или грибных спор. Это хоть как-то объясняло бы полеты в космос. Я, кажется, у Роллинса в «Амазонии» что-то похожее читал. Тем более, что никаких других проявлений старика с лицом в саже в течение дня не было. Правда, не было и уверенности в том, что день прошел всего один. Словом, вопросов опять накопилось с запасом. Поэтому я решил последовать народной мудрости — «Если не знаешь, что делать, надо поесть и выспаться». Посмотрел на спящего волка и решил не будить. Хорошо ему — уже сытый и спит, и ни вопросов, ни сомнений.
Пока мыл руки и нож — насобирал на дне у берега пару горстей круглых камешков. Засыпал в нижний паз, по которому двигалась дверь. И вправду стала значительно проще открываться! А так, без руки и со сломанными ребрами, пожалуй, не попал бы в дом, пришлось бы на пороге спать, или под деревом. Потому что на «балкон» по веревке я бы тоже не залез.
Что там треснуло вчера в очаге — так и не понял. Снаружи он был целый, каждый камень на своем месте, а глина полностью высохла. Ну, то есть где-то внутри она наверняка еще могла оставаться сыроватой, но снаружи — почти полный порядок. Я запалил еще несколько веточек, больше для света, чем для тепла. Ну и чтобы камни не остывали резко, а глина сохла и дальше. Придирчиво осмотрел свой наряд гусеницы-маньяка: на мне по-прежнему был намотан спальник, перетянутый веревкой, и разделка медвежьей туши на пользу ему не пошла. Видок был тот еще, откровенно говоря. Но снимать пока не стал. Накидал на нары мха посуше, накрыл сверху курткой и осторожно лег. Несмотря на опасения, держалось все: и нары, и мох, и ребра. Ну и замечательно.
Сон навалился внезапно: вроде только что вслушивался в потрескивание веток в камельке, и тут раз — и оказался на вершине горы. Прямо передо мной было озеро. На его берегу, там, где то ли втекала, то ли вытекала укрытая смыкающимися наверху деревьями речка, торчали три столба, между которыми криво стоял гроб. Почти вертикально и на торце, а не как полагается. Рядом сидел шаман. Подойдя ближе, судя по рисункам, вырезанным на крепкой еще, хотя и дочерна потемневшей крышке, стало понятно — домовина была еще и вверх ногами. Одна из лиственниц-опор подломилась когда-то, и вся конструкция съехала вниз. Я посмотрел на старика с сочувствием и приветственно кивнул. Он склонил голову в ответ. Умеют местные слова экономить, уважаю. Будь на его месте армянин или итальянец — меня давно продуло бы от их экспрессивной жестикуляции, а в голове звенело бы от болтовни.