От Мартына Петровича избавлялись. Избавлялись за его крайне жёсткий характер, за методы, которые даже в суровом флоте считались чрезмерными. Если для других капитанов кораблей телесные наказания стали после реформирования скорее исключением, чем правилом, то для Шпанберга — обыденностью. Килевание — когда провинившегося матроса протаскивают по верёвке под килем корабля, и часто эта «воспитательная мера» приводит к смерти несчастного — было уже под запретом. Но Шпанберг проводил его изрядно даже после того, как его официально запретили. Матросы боялись его как огня.

Возможность скандала в Кронштадте замяли. Тем более что в экспедицию на Камчатку не так чтобы горели желанием ехать хоть сколько-нибудь разумные флотские офицеры — даже с учётом того, что участие в подобной экспедиции сразу же повышало на один ранг чин офицера. Край света, дикие племена, холод, неизвестность. Находились смельчаки — но их было мало.

Так что Мартын Петрович развернулся на новом месте вновь во всю ширь. Видимо, даже Беринг с ними не справился и отправил Шпанберга куда подальше. Как считалось — вообще на самый край света, на только что открытые Гавайские острова. И зажил Мартын Петрович так, словно не государь российский стоял над ним, а он сам себе государь.

Внезапно — да так, что старый сержант даже охнул — глаза Дмитрия Леонтьевича Овцына сверкнули. Блеснули холодным, решительным огнём. Он решился. Этот человек, который и в другой реальности был склонен к различного рода авантюрным поступкам, а если уж влюблялся — то обязательно в какую-нибудь проблемную девушку, — он принял решение, отступать от которого теперь не намерен был ни на шаг.

В той, другой реальности он полюбил дочь опального, сосланного в ссылку князя Долгорукого — и по этой причине был обвинён чуть ли не в измене государству. Не казнён — разжалован в матросы, благодаря ходатайству многих морских офицеров, между прочим. А так мог бы оказаться и на плахе. Легко. Времена стояли жёсткие, и за меньшее головы летели.

В этот раз он полюбил ту женщину — девушку, которая прямо сейчас являлась живым символом сопротивления русским оккупационным силам. Дочь вождя. Красавицу, воительницу, непокорную и гордую, как горный орёл.

Её звали Надеа, но он звал ее Надей.

А потом прибыл Шпанберг. И всё рухнуло в одночасье.

Первый же погром туземной деревни, первые же повешенные «за неповиновение», первые же сожжённые хижины — и мир, который Овцын так терпеливо выстраивал, разлетелся в прах. Туземцы взялись за оружие. Началась война. Настоящая, кровавая, беспощадная война.