Это еще не знал Овцын, но Шпанберг подготовил письмо, в котором оправдывает свои действия по аресту предшественника никакими там абстрактными воспитательными мотивами. Мартын Петрович обвинял Овцына в обучении туземцев огнестрельному бою. И вот это уже серьезно. Потери роты Шпанберга случились. И как раз в результате огнестрельного сопротивления туземцев.

И Надя встала во главе сопротивления.

— Пока здесь Шпанберг, мира не будет. Никогда, — сказал Овцын после того, как чуть было не утонул в своих воспоминаниях и фантазиях.

— Ваше благородие, — сержант Блудов подошёл ближе, голос его стал тише, почти умоляющим. — Я понимаю, что у вас там… на сердце. Но это безумие. Бежать — значит, признать себя дезертиром. А если ещё и к ней пойдёте… к туземцам… Вас объявят изменником. Предателем. Вашу фамилию вычеркнут из всех списков, а родных… Господи, да ведь и до родных могут добраться!

Овцын медленно поднялся с лавки. Выпрямился. Сейчас он не выглядел усталым, изломанным месяцем заточения. Наоборот — в нём будто проснулась какая-то внутренняя сила, железная, несгибаемая.

— Кузьмич, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Я не бегу. Я иду исполнять свой долг. Тот самый долг, который давал, когда присягал государю. Защищать честь России. А не позорить её, как делает этот датский выродок. Ты разве же не читал Колониальный Устав? Я не нарушаю. Я защищаю.

— Но как…

— Я найду Надю. Объединю туземцев. Надо, так и выбью Шпанберга с острова. А потом поеду в Санкт-Петербург и доложу государю обо всём, что здесь творится. Лично. В глаза. Но я не хочу крови… я кое что смог сделать, чтобы выждать время и все изменится.

Сержант смотрел на своего командира во все глаза. Потом медленно, будто нехотя, усмехнулся:

— С ума сошли, ваше благородие. Окончательно. — Он помолчал, потом добавил: — Ну что ж. Значит, я тоже сошёл. Вдвоём веселее.

— Я за справедливость, — твёрдо произнёс Овцын, глядя сержанту прямо в глаза. — И за то, чтобы Российская империя имела здесь друзей, а не врагов. Ты посчитай, Кузьмич, сколько ресурсов, сил и средств понадобится для того, чтобы усмирить целый народ. А то, что они быстро учатся — это уже ясно. Видел, как обращаются с мушкетами? Через месяц они стреляют лучше иных рекрутов. — Он сжал кулаки. — Я приведу их к покорности — но не огнём, а честным словом. И уже тогда начну переговоры со Шпанбергом, имея за спиной силу. Силу союзников, а не покорённых рабов.

Он говорил — возможно, для сержанта, но скорее всё же для себя, оправдывая собственное решение. Слова звучали убедительно, логично. Но в глубине души Овцын знал: дело не только в политике и стратегии. Дело в Наде. В её тёмных, как ночное море, глазах. В её гордой осанке. В том, как она смотрела на него — без страха, без подобострастия, как на равного.