— Ты же понимаешь, что там, у Нади, почти все те, кто сбежал из крепости — все они вольные по закону? — Овцын говорил всё горячее, убеждённее. — Православие приняли, присягу тоже. А ведь Шпанберг троих расстрелял за то, что они что-то не так сделали. Православных расстрелял, пусть и туземных. Они скорее даже просто не поняли, что от них хотят. Приказ на их наречии отдал, а сам-то языка не знает — кричит, матерится, а они стоят, глазами хлопают. Вот он и велел их к столбу поставить. За неповиновение.

Овцын сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Троих, Кузьмич. Новокрещёных. Вольных людей. Без суда, без следствия. Просто так. Чтобы остальных попугать.

— Да понимаю я это… — задумчиво, глухо произнёс сержант. Он опустился обратно на свою охапку листьев, словно силы разом оставили его. — Только кровь лить я не хочу. И уж не взыщите, ваше благородие, но русский человек для меня роднее, чем туземец, душою так и не принявший православия до конца. Крещён — это одно. А сердцем принял — другое.

— Коли крещение состоялось — значит, принял, — отрезал Овцын. — Таинство есть таинство. Или ты, Кузьмич, в силу его не веришь? — Он смягчил тон, присел рядом с сержантом на корточки. — А то, что батюшка ушёл с ними — это тоже о многом говорит. Отец Пантелеймон не дурак. Более тридцати лет он на флоте, четыре похода, Азовскую кампанию прошёл. И вот ушёл. К туземцам. Потому что увидел, что здесь творится.

Овцын помолчал, потом кивнул в сторону маленького окошка, затянутого промасленной бумагой.

— Нам с тобой ничего не говорят. Но даже в приоткрытое окошко я вижу — раненые есть среди солдатушек. Много раненых. Шпанберг атакует деревни, а туземцы дают отпор. И будут давать. Пока не перебьют всех до единого — или пока их самих не вырежут. — Он встал, выпрямился. — Заканчивать всё это нужно. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Хоть кого спасти. Тут хорошие люди живут. Люди!!!

Сержант долго смотрел на своего командира. Потом вдруг спросил — неожиданно, резко, прямо в лоб:

— Уж не убить ли господина Шпанберга вы собрались?

Повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая. Только где-то далеко кричали чайки да плескалась о берег волна.

Овцын не отводил взгляда. Смотрел сержанту в глаза — честно, открыто.

— Нет, — произнёс он наконец. — Не убить. Я не убийца, Кузьмич. И не палач. — Он провёл рукой по лицу, по небритой щетине. — Я хочу его отстранить. Законно. Арестовать и отправить под конвоем в Охотск, а оттуда — в Санкт-Петербург. Пусть адмиралтейство разбирается. Пусть государыня решает. Но для этого мне нужны свидетели. Нужны союзники. Нужна сила. — Он сжал кулак. — И я эту силу получу. У тлинкитов. У Кейани.