— А если он первый в вас выстрелит? — тихо спросил сержант. — Если прикажет стрелять своим людям? Что тогда?

Овцын медленно выдохнул. Потом ответил — и в голосе его не было ни сомнения, ни страха:

— Тогда я буду защищаться. И отвечу. Но первым стрелять не стану. Даю тебе слово офицера.

Блудов молчал ещё с минуту. Потом кивнул — коротко, по-солдатски.

— Ладно, ваше благородие. Коли так — то я с вами. До конца.

На некоторое время даже Овцын задумался. Ведь это было бы хорошим решением вопроса — быстрым, окончательным, бесповоротным. Если бы Шпанберг внезапно умер — от болезни, от несчастного случая, от руки взбунтовавшихся туземцев — тогда старшим офицером оказался бы он, Дмитрий Леонтьевич. И, учитывая то, что никаких официальных обвинений или решений об аресте Овцына так и не последовало, всё встало бы на свои места. Просто и без лишних вопросов.

Мартын Петрович всё ещё хотел замять дело мирно. Овцын понимал это по тому, как осторожно датчанин себя вёл. Никаких официальных бумаг. Никаких рапортов в Охотск. Пока… все же «солому подкладывал» себе Шпанберг.

А пока «временная изоляция» непокорного офицера. Шпанберг, видимо, рассчитывал, что если немного посидит Дмитрий Леонтьевич в казённой избе, то придёт в себя, остынет — и можно будет потом поговорить спокойно, по-человечески. Найти компромисс. Поделить власть.

Но опять же — всё слишком затянулось. Месяц молчания, месяц унижения. За месяц компромиссы умирают. Остаётся только ненависть.

Овцын отогнал от себя тёмные мысли. Выдохнул. Посмотрел сержанту прямо в глаза.

— Я его убивать не буду. — Голос его звучал твёрдо, без колебаний. — И если у меня будет кто-то, кому я могу отдавать приказы — такого приказа не последует. Даю тебе слово.

— Мне? Чай не благородный я.

— Тут? Благородный. Еще в офицеры произведем тебя. По Колониальному Уставу Уставу можно…

На самом деле Овцын всё ещё надеялся на то, что его записка, переданная через представителя Тайной канцелярии, дошла куда надо. Пусть и ходят слухи о том, что Витус Беринг недостаточно решителен. Что он хороший мореплаватель и первооткрыватель земель, но как администратор никак не тянет — ибо не обладает должной жёсткостью там, где нужна жёсткость, и гибкостью там, где это необходимо.

Но Овцын уже знал — точно знал, — что в окружении Беринга есть человек, у которого имеется письмо от самой государыни. Разрешительная грамота. И в случае различных спорных моментов именно этот человек должен принимать решения или влиять на решения Беринга.

Кто именно — не знал никто. Даже тот представитель Тайной канцелярии, который был в отряде Овцына и который, будучи раненным, признался, что таковым является, — даже он не понимал, кто же за серый кардинал находится рядом с генерал-губернатором так называемых Заморских русских владений. Тень. Невидимая рука государя.