И даже то, что Шпанберг за этот месяц ещё двоих солдат забил до смерти — из тех, которые были в роте его самого, — нисколько не оправдывало случившегося в понимании Дмитрия Леонтьевича. Трое мёртвых. Трое верных Престолу и Отечеству людей. Трое, кто поверил ему, пошёл за ним — и умер за это.
Их кровь лежала на совести Шпанберга. Но и на его, Овцына, тоже. Потому что он не смог их защитить.
Ну и любовь. Куда же без неё? Его Наденька, как он называл её по-русски, пытаясь научить русскому имени. Она убила одного из стражников. Овцын узнал об этом три дня назад.
Далеко не все солдаты прибывшей на остров роты оказались заодно со Шпанбергом. Кое-кто сочувствовал Овцыну. Кое-кто тихо, шёпотом, передавал новости. Так что кое-что доносилось и до ушей лейтенанта.
Надю, его гордую, непокорную почти что жену, попытались изнасиловать. Она убила одного. Ножом, который всегда носила за поясом, подарком Овцына. Быстро, бесшумно, как убивает раненая пантера. Когда Овцын услышал об этом, он не испытал ужаса. Не испытал отвращения. Он испытал гордость. И ещё большую любовь.
Его женщина. Его воительница. Он сжал кулаки. Подошёл к стене. Выглянул в щель между досками. Снаружи стояли двое часовых. Сонные, скучающие. Один курил трубку. Второй ковырял в зубах щепкой.
— Сегодня ночью, — тихо произнёс Овцын, не оборачиваясь. — Когда смена поменяется. В третьем часу ночи. Охрана самая вялая — устали, хотят спать. Вот тогда и уйдём.
— Как? — так же тихо спросил сержант. — Дверь на засове. Окно узкое — не пролезть. А если шум поднимем — сбегутся.
Овцын обернулся. На лице его играла странная, почти хищная улыбка.
— А мы шума поднимать не будем, Кузьмич. Я уже всё придумал.
Зная взрывной характер своей невесты, Дмитрий Леонтьевич предполагал, что, возможно, вышло какое-то недопонимание. Что ей оказывали знаки внимания — может быть, слишком настойчивые, грубые. Может быть, делали непристойные предложения.
Но вряд ли всё же солдаты дисциплинированной роты покушались на девичью честь туземки, которая имеет столь серьёзный статус. Ссориться с которой просто отчаянно глупо. Всё же она королевских кровей — дочь вождя. А Колониальный устав предписывает, что все такие знатные люди являются по умолчанию дворянского происхождения, со всеми правами и привилегиями. Трогать её — всё равно что трогать русскую дворянку. Преступление. Суд. Каторга.
Овцын сжал кулаки. Представил, как те трое тащили её в лес. Как она сопротивлялась. Как хваталась за нож… Нет. Думать об этом сейчас нельзя. Сейчас нужно действовать. Он конечно же всё равно был на стороне своей любимой. Безоговорочно. Что бы ни случилось — она права. Они неправы. Всё просто.