— Недолго осталось до ночи. До вечери, — тихо произнёс он, глядя в окно, где небо уже начинало розоветь от заката. — Вот когда похлёбку нам принесут — тогда и будь готовым.

Сержант только кивнул. Лицо его было спокойным, даже безразличным. Старый солдат, повидавший многое. Драка, побег — обычное дело. Не первый раз.

Не прошло и двух часов, как дверь избы отворилась. Спокойно, вальяжно внутрь зашли двое. Один был мичманом — молодым, лет двадцати с небольшим, с пухлым добродушным лицом. Второй — рядовым морской пехоты, здоровенным детиной с квадратной челюстью. Он-то и нёс еду.

Причём в двух глубоких деревянных мисках была совершенно разная пища. Лейтенанту — густая похлёбка с мясом, свежий хлеб, варёная картошка, даже яблоко и мед. Сержанту — жидкая баланда, сухарь. Явно давали понять, что Овцын якобы не заключённый. Его кормили от пуза, чтобы задобрить, чтобы склонить к переговорам.

— На стол еду ставьте. Нынче противиться не буду, всё съем, — спокойно сказал Дмитрий Леонтьевич, указывая на небольшой столик — скорее приколоченную доску на стене.

— Вот то-то и верно, господин лейтенант! — с неподдельной, даже можно было бы сказать, чуть ли не детской радостью откликнулся мичман. Он поставил миски, выпрямился, улыбнулся широко. — А господин командующий уже спрашивал — разумелись ли вы, образумились? Я передам, что вы готовы говорить? Вот как прибудет, так и поведаю.

Мичману было лет девятнадцать. Из мелкопоместных дворян где-нибудь под Псковом. Получил чин по протекции дальнего родственника. Служил исправно, но без огонька. И вот тоже его крайне тяготила, заботила та ситуация, при которой он вынужден был быть сторожем у русского офицера — который, по слухам, на самом деле добился здесь многого.

Построил хороший, правильный острог. Даже можно сказать, что полноценную крепость. Наладил отношения с туземцами. И далеко не все в гарнизоне считали, что с местными можно обращаться как с рабами. Но приказ есть приказ. А уж Шпанберга не забалуешь — того, кто посмеет возражать, самого к столбу поставит.

Овцын медленно кивнул. Взял ложку. Попробовал похлёбку. Кивнул одобрительно.

— Хорошая еда. Спасибо. Передайте господину Шпанбергу, что я готов говорить. Завтра. Когда он вернётся.

Мичман сиял.

— Вот и справно! Вот и славно! Я сейчас же…

Как только он повернулся к двери — Овцын кивнул сержанту.

Всё произошло в одно мгновение.

Блудов, молча, как тень, сорвался с места. Резкий, точный удар в челюсть мичману — и тот, даже не вскрикнув, осел вдоль стенки, глаза закатились. Старый солдат не всплоховал — опыт есть опыт — и тоже одним ударом, коротким, в солнечное сплетение, послал в беспамятство здоровенного матроса. Тот охнул, согнулся пополам и рухнул на пол, как мешок с песков.