Одновременно с тем, как он наставил пистолет в сторону кустов, оттуда показалось остриё копья. Длинного. Тёмного. С перьями на древке.

Туземное копьё.

— Не стрелять! — крикнул Овцын по-гавайски, опуская пистолет. — Свой! Я свой!

Из кустов медленно, осторожно вышла фигура. Стройная. Красивая, такая знакомая и желанная. Женщина. В руках — копьё. На поясе — нож. Лицо разрисовано боевой краской — красной и чёрной. Глаза горят в темноте, как у хищника.

Нинуа. Овцын замер. Сердце бешено забилось. Он не видел её месяц. Целый месяц. И вот она здесь. Перед ним. Живая. Настоящая.

Она смотрела на него долго. Молча. Потом медленно опустила копьё.

— Ты как здесь? — спросила Нина у Дмитрия Овцына, и голос её дрогнул, выдав волнение, которое она так старательно пыталась скрыть за маской воительницы.

— Долго говорить, — ответил он на её языке, и сам удивился, насколько уверенно прозвучали слова.

Дмитрий Леонтьевич в последнее время тщательно изучал местное наречие. Особенно много времени для этого было во время сидения под арестом в тесной каморке, где единственным утешением служили редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях.

В чём Шпанберг не отказал, так это в предоставлении носителей языка Овцыну. Мартын Петрович, видимо, полагал, что столь важная уступка для строптивого арестованного офицера должна была смягчить его нрав, заставить оценить снисхождение начальства и стать менее упрямым. Но вышло иначе — каждый урок языка лишь укреплял в Дмитрии решимость вырваться из этой клетки, вернуться к Нануа, к той жизни, которую он успел полюбить больше, чем сам того ожидал.

Они стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: тоска разлуки, страх потери, неизбывная нежность и что-то ещё — острое, как лезвие ножа, понимание того, что сейчас, в эту самую минуту, решается их судьба. Оба хотели кинуться в объятия, но не решались.

Она была какой-то суровой и сосредоточенной, настроенной не на нежность или проявление любовных чувств, а на битву. Нинуа знала: воины за её спиной наблюдают, оценивают каждый её жест, каждое слово. Женщина, ведущая мужчин в бой, не имеет права на слабость.

А он видел это и понимал всю неуместность объятий в такой момент, когда вокруг застыли напряжённые фигуры воинов, сжимающих копья, когда в воздухе ещё не рассеялся дым от недавних выстрелов. Овцын думал, что не уместно проявлять чувства.

Но человек может предполагать, а любовь располагает. Если бы люди в своих нежностях опирались только на рационализм, разум и стеснение, человечество давным-давно вымерло бы, не оставив после себя ничего, кроме холодных расчётов и выверенных решений.