– А когда она сюда приедет?

– Кто? – не понял Гладышев.

– Твоя жена…

– Никогда… Иди ко мне… Девочка моя возлюбленная. Моя любимая Барбара.

Он крепко обнял её и стал расстегивать крючки платья. Она помогала ему в этом занятии.

– Господи, как же я хочу тебя, – шептал он. – Можно я стану называть тебя Варенькой?

– Конечно, можно. Я и есть Варенька. Варвара Александровна Петровская. Это я по мужу стала Барбарой Соболевской…

– Я так и понял. Варенька, милая моя, лапушка ненаглядная. Господи, зачем же я привёл тебя в кабинет? Я просто два дня здесь ночую. А там же, в доме, есть несколько спален. И в них Гордей давно уже помыл полы и навел порядок.

– Я не хочу в те спальни, где ты спишь со своей женой.

– Милая, в этом доме жил мой дядя, а потом и родители. Татьяна Николаевна была здесь только один раз. Сними с себя всё.

Наконец застежка была расстегнута, и легкая ткань летнего платья с шелестом опала прямо на пол. Барбара переступила стройными ножками и подняла платье. А после она повесила его на кресло. И предстала перед ним в чулках, корсете и маленьких батистовых панталончиках. И он уставился на совершенные формы ее божественной фигуры. В свете керосиновой лампы он видел её большие и обильные груди, увенчанные ореолами темных сосков, нежные и тонкие руки, плечи, узкую талию, переходящую в широкие бедра, оттопыренную попку, плохо скрываемую корсетом, и великолепные длинные и стройные ножки.

– Боже, Варенька, милая, да какая же ты красавица. Ты сложена поистине божественно. От восхищения он стал прямо на колени и обнял её за бедра.

– Сними и корсет, я хочу увидеть тебя голой.

– Его долго потом надевать…

– Сними, – просил он.

– Сниму, но позже. Возьми меня, пожалуйста, прямо сейчас. Сильно возьми. Глубоко… Я измучилась от этого желания… Сил моих больше нет.

– Конечно, милая, – он даже опешил от её откровений. – Как ты хочешь в первый раз?

– Так…

Она решительно сняла панталоны, подошла к дивану и, встав на него коленями, прогнулась спелым задом.

– Более всего я люблю задом. Возьми меня. Возьми глубоко и сильно. До боли…

Его не пришлось долго уговаривать. Его главный нерв, главный жезл теперь стоял так сильно, словно был отлит из бронзы.

– Я постараюсь, милая, – шептал он. – Только в первый раз не смогу слишком долго. Но второй раз я тебя измучаю… Поверь.

– Господи, Миша, да вставляй же…

Он ощутил обжигающее тепло и узость того места, к которому тянулась вся его плоть. Ему даже не верилось, что в эти минуты, в эти секунды он столь легко входит в ее главное сокровище. Входит, как самый желанный гость, по её неистовой просьбе. Почти настоянию.