Когда желудок наполнился вкусной и тёплой едой, стало чуть легче на душе. Будто невидимая рука убрала ненужный груз с его уставших плеч. В эти минуты он думал лишь о том, чтобы в этом поезде не оказалось никого из знакомых, и к нему никто не подсел и не пристал с ненужными разговорами. Музыка стала громче. Это было какое-то неаполитанское танго, несущееся через цветочный раструб немецкого граммофона. Он старался не смотреть на фланирующую по вагону публику и отворачивал лицо к окну, где возле стекла то и дело возгорались и гасли мелкие красные искры. Все очертания домов и деревьев давно исчезли, растаяли в густой октябрьской ночи. Лишь редкие фонари на станциях казались расцветающими и исчезающими белыми астрами в холодном чернильном море.

Возвращаться в пустое купе не хотелось. Здесь, на людях, ему казалось, что он не столь одинок в этом путешествии. Немного погодя он заказал себе коньяк с лимоном. Он делал мелкие глотки и закрывал глаза, вновь погружаясь в воспоминания.

Санкт-Петербург, 1907 г.

Проснулся он в то утро слишком рано. За окном ещё было темно, но спать отчего-то не хотелось.

«Интересно, выйдут ли они к завтраку? – думал он. – Как она будет себя вести? Ведь наверняка она тоже что-то почувствовала. Она чем-то похожа на мою мать. В молодости. А стало быть, мы с ней одной породы. Господи, как я сразу это не понял? Мы с ней похожи! Два странника во Вселенной, прибывшие из одного Созвездия. Родные по духу и крови! Но разве так бывает? А, может, я всё это придумал? Разве мало красивых брюнеток с карими глазами? Татьяна, вон, тоже брюнетка. И тоже с карими глазами. Но она пришла в мою жизнь из чужого мне Созвездия. Нет, определенно эта Барбара должна была что-то почувствовать. По моему взгляду. Она на меня тоже как-то по-особому смотрела. Дурак! Ты видишь её впервые, может она вообще на всех так смотрит. У девушки просто слишком выразительные глаза. Магические глаза! Глаза змеи! Она и гибкая, словно змея. Стоп, а отчего ты решил, что она гибкая? Отчего-отчего? У нее талия такая, что можно обхватить двумя ладонями, и пальцы встретятся. И потом я видел, как она поднималась по лестнице. Она не шла, она летела, словно пёрышко. И я видел, как она нагибалась, чтобы погладить кошку. Бьюсь об заклад, что она великолепно танцует. Боже, а какие у неё длинные и тонкие руки. А грудь… Господи, да она просто богиня! И скажи мне, боже, отчего рядом с ней этот странный мужлан? Почему она не моя жена?»

В то утро он ещё долго лежал в кровати и рассуждал, бог знает о чём. Когда расцвело, он тщательно умылся, побрился и надел свежую сорочку и костюм. А после обрызгал себя теперь уже английским Хаммам Букей (Hammam Bouquet). Посмотрел на собственное отражение в седом овале старинного зеркала и, усмехнувшись, взъерошил волосы. Зачем я это делаю, думал он. Зачем так тщательно готовлюсь к этой встрече? Татьяна сразу всё поймёт и измучит меня потом своей ревностью. Всё-то я никак не угомонюсь.