Он прошагал по комнате, заложив руки за спину, а после вновь посмотрел в сторону сияющей люстры.

– Вы думаете, что я не пытался её полюбить? Пытался и ни раз. Иногда мне даже казалось, что у меня это получается. Но потом я открывал глаза и понимал, что Татьяна мне ЧУЖАЯ. Ну, не моя она половинка. И всё тут! А после этих озарений я тут же видел, что и ходит-то она не так, и смотрит не так, и говорит совсем не то. У любимой женщины даже глупость в устах слаще мёда, а у нелюбимой и умные вещи кажутся сплошной пошлостью.

Он присел к столу и выпил ещё одну рюмку анисовой.

– Видите оно как! Всё вы видите, а говорите всякую чушь премудрую. Дескать – стерпится-слюбится. Да, я ведь мужчина. Как мне без любви с ней спать? Ну, как? К бабке сходить, чтобы приворожила меня к ней?

Он постоял, раскачиваясь на каблуках штиблетов.

– Вот честно скажу, что люблю я деньги и комфорт. И даже долгая жизнь без нужды не выбила из меня страха перед бедностью. Всякий раз, как ем вкусную еду, пью хорошие вина, одеваюсь у хороших портных, посещаю рестораны и театры, я испытываю ни с чем несравнимое чувство удовлетворения, радости бытия и покоя. Покоя! Я даже службу из-за этого оставил, потому, что мне жаль было того времени, когда я коротал свои дни на горном заводе. Жаль! Грешен я, ибо комфорт предпочитаю трудам праведным. Ну, не вышло из меня ничего путного. Гран мерси вам за то, каков я есть. Зато не лицемерю, как прочие. Говорю обо всём честно. Да, я женился на деньгах. Из-за выгоды. Правда, когда женился, до конца не осознавал того счастья, что ко мне привалило вместе с капиталами тестя. Молод был сильно. Молод и глуп. Зато теперь… О, теперь я отлично всё понимаю… Да, я пошёл в примаки. И не жалею об этом ни капельки…

Он сел за стол и уронил пьяную голову на руки. А после вскинулся и продолжил:

– Нет, я всё-таки порядочный мерзавец. Вы правы! Вы все правы, дорогие мои родственники. Я давно уже грешу. Грешу затейно. Оправдания себе выдумал. Сибаритом себя почувствовал. Денежки, видите ли, полюбил! Нашёл, чем удивить. Эх! – он рванул на горле ворот сорочки. На пол с треском посыпались пуговицы. – А что вы на меня смотрите так, будто при жизни никогда не видали на свете нищету? А? Нет, скажете? Видали наверняка. А у меня, между прочим, знаете какая душа? Я, бывало, как увижу нищенку на паперти или старика в лютый холод в рваных опорках, так весь изведусь от сострадания. Нет, я, конечно, подаю. Я не жалею на нищих денег. Да, только разве ж всем-то подашь? Разве всех накормишь? А девчушки молодые на панели? Их как жалко-то бывает. А? Что? Не нравится? Вот и мне всё это тоже не нравится. Я никогда, слава богу, не голодал и не мёрз, но только страх нужды отчего-то сидит в моей крови почти от самого рождения. И вытравить до конца его не в состоянии даже чёртовы деньги моего тестя!