– Не говори такие слова. Живи ещё сто лет, здоровой и счастливой.

– А ты видала глаза этого Казимира?

– Видала. Чисто два колодца, да и рот, будто яма!

– А как глаза-то у этой ведьмы в темноте горели? Видала?

– Видала!

– Вот же гадюка…

– Гадюка и есть. В платье узкое вырядилась, словно в оперетту припёрлась. Ни стыда, ни скромности. И на голову змею надела.

– Да-да…

– А что Миша? Смотрел на неё?

– Да, бог его знает, Танечка. Я на Казимира только и смотрела, а Михаила Алексеевича уже не видела. Я ведь со страху сама чуть в обморок не упала. Порою так жутко было, что я глаза и вовсе закрывала. Только бы его не видеть. А как голосом чужим он стал вещать, божечки… Мама родная… Вот страху-то мы натерпелись.

– Скажи, а что Миша вообще?

– Сидел бледный и молчал. Видно было, что тоже озадачен.

– Серафима, а те духи, что приходили, о чём они говорили?

– Я ж дословно всё не скажу, но помню, что и дядя покойный и бабушка Михаила Алексеевича, оба увещевали его, чтобы вы жили дружно. Чтобы любил тебя и детей завёл.

– Вон оно что, – растроганно всхлипнула Татьяна.

– Да, я помню, что бабушка его даже такие слова сказывала, что мол, Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды, мол, от них. А жену свою люби и жалей, – Серафима напряженно вспоминала. – Да, а ещё говорит, что жена, дескать, богом дадена.

– Надо же, – Татьяна залилась счастливыми слезами. – Видно и до небес дошли мои страдания.

Она принялась трубно сморкаться и утирать по щекам слёзы.

– Наверное.

– Как думаешь, послушает Мишенька духов?

– Должен. Уж тут совсем надо каменное сердце иметь, чтобы бабушку с дядей не послушать. Они же ему только добра желают.

– Вот и я так считаю. Может, всё к лучшему случилось?

– Да, наверняка…

Обе помолчали.

– Танечка, я пойду пока девкам про иконки скажу, а ты отдыхай.

– Ты знаешь, Серафимушка, я из-за нервов что-то опять сильно проголодалась.

– Так чего же?

– Ты сходи на кухню, там должна возле окна лежать вареная курица. Отломи половину и неси сюда. И хлеба возьми. И грибов соленых. Сметаны еще. И самовар должен еще тёплый быть.

– Хорошо, голубушка, я быстро.

* * *

Михаил Гладышев же этой ночью совсем не мог уснуть. Когда он вернулся в свою комнату, то всюду зажёг свет. Помимо люстры он зажег керосиновую лампу и засел за чтение реферата Эрнста Гофмана по геологии и минералогии. Но чтение не принесло ему никакого облегчения. Сначала ему лишь казалось, что он читает, но прошёл час, а он всё так же пялился на первый абзац первой страницы реферата.

В сердцах он отбросил от себя журнал и стал нервно вышагивать по комнате.