— Ты должна! Я не могу помочь тебе, ты же видишь! Умоляю тебя, соберись! Ты сможешь! Осталось немного! Надо сделать лишь один рывок и мы на месте! — твержу я ей в попытке помочь преодолеть потолок физической выносливости, веря в то, что человек может, встретившись со смертельной опасностью, отыскать чрезвычайные ресурсы организма, обычно дремлющие, когда нет для этого необходимости.
— Нет…, - сдавленно отвечает она.
— Если ты останешься, то и мы с детьми останемся… Решай сама…, - обреченно, упавшим и несколько театральным тоном говорю ей я, используя свои слова как манипуляционный аргумент, апеллируя к материнскому инстинкту супруги. А еще ощущая малодушное облегчение, что раз так выходит, то путь так и будет, и можно больше не мучиться, а спокойно сесть жопой на землю и ждать, пока всё для нас не закончиться.
— Мама! Мама! Мама-а-а-а-а!!!! — внезапно кричит младшая дочь, протягивая к супруге ручки и нарушая баланс положения своего тела на моих плечах.
Жена, наконец, оборачивается к нам и смотрит сначала на младшую дочь, а потом на старшую. Ее лицо выглядит застывшим, будто каменная маска, а по щекам текут крупные, будто бутафорские, слезы.
Потом она молча кивает головой, шумно выдыхая воздух через рот, как делают ныряльщики перед тем как окунуться в глубины моря. И мы пускаемся в дальнейший бег. Взявшись втроем за руки. Я — впереди, задавая темп и прокладывая маршрут. За мной — старшая дочь, которая бежит молча и без жалоб, позволив мне похвалить себя за то, что мы самого раннего возраста отправляли девочку на секции танцев и тенниса, тем самым выработав в ней спортивную выносливость и стойкость. А замыкающей следует супруга. Она стиснула губы, превратив их две тонкие белые полоски, свободной рукой придерживает низ живота, и уже не отстает, поддерживаемая образовавшейся сцепкой.
Таким образом мы пересекаем дальнюю оконечность парка и бежим уже по асфальтированной поверхности дороги, которая ведет нас к заветной цели…
Ворота
Мы бежим. Моё колено простреливает колющей болью каждый раз, когда груз наших с младшей дочерью тел опускается на него, чтобы сделать очередной прыжок вперед. Огненная лава, разлившаяся в легких, добирается по пищеводу до горла, заставляя его судорожно сжиматься и разжиматься, с трудом пропуская воздух. В моих глазах — трясущаяся картинка, которая лишь по центру сфокусирована, но оставляет края размытыми. И в этом центре вдруг показывается искрящаяся синева. Она появляется будто из ниоткуда, разлившись между серыми уродливыми блоками строящихся зданий, будто магический художник пролил на унылый пустой холст ярко-бирюзовую краску, которая превратилась в прекрасный мираж, облагородив панораму выжженной добела пустыни.