Я же терпеливо жду, пока он оклемается и продолжит говорить.
— Понимаете, уважаемый… Мне хотелось впервые в жизни сделать как лучше. Только один раз. Эх… И то не вышло…, - продолжил он и снова замолчал, тяжело дыша и закрыв веки.
— Что не вышло? Говори же! — настаиваю я, опасаясь, что мужик издохнет раньше, чем закончит рассказывать мне свою историю.
— … простите за семью, уважаемый. Я на самом деле не мудак. А лишь одинокий неудачник… Хотел сделать, как лучше…
— Что лучше? — напираю на него я.
— Впятером, с вашими красавицами, нам было на лодке не выжить…
— Почему?
— Ха-ха-ха…, снова смеется он, и омерзительные кровавые пузыри надуваются на краешке его губ, — вы, уважаемый удивитесь, но тут… хрен да маленько…
— Хрен да маленько…? — растерянно переспрашиваю я, не понимая смысл сказанного.
— На этой посудине… Воды и жрачки… Хрен да маленько…
Жестокость
Сказав эти слова, он замолкает. Его голова откидывается назад. Взгляд закатывается, обнажив глазные белки в паутине капилляров. Дыхание становится частым, судорожно поднимая и опуская грудную клетку. С хрипом из горла вытекает еще одна порция кровавой пены. И, дернувшись ногами и руками, мужик, шумно выдохнув, затихает, уставившись стекленеющими глазами в небо. И в это же самое мгновение, где-то над моей головой слышится неожиданный вскрик чайки, которая, как оказалось, все это время сидела на шпиле мачты, а теперь вдруг сорвалась с места, отправившись в сторону берега, будто унося на широких крыльях отлетевшую от тела душу погибшего.
— Ты же сказал, у тебя тут полно припасов? — ошеломленно спрашиваю мужика я, понимая, что из запавшего рта уже никогда больше не вырвется ни единого звука.
— Эй! Урод гребаный! — тычу мужику я в грудь, от чего его голова безвольно опадает на бок.
Ощущение бессильного бешенства распирает меня, требуя немедленного выхлопа. Мой правый кулак с размаху ударяет в центр живота погибшего, будто подобные потуги могут иметь хоть каплю здравого смысла. В ответ, изо рта мужика со шлепком вылетает омерзительный багровый комок из свернувшейся крови, приземлившись на его подбородке, а потом скатившись вниз по морщинистой шее.
— Сука ржавая! Гнида! Какого лешего ты нас сюда позвал, если у тебя ничего в запасах не осталось?!! — брызжа слюной, ору на него я, распаляясь сильнее от того, что тот посмел испустить дух, не позволив мне в полной мере высказать свое возмущение вскрывшимся обманом.
Теперь оба мои кулака с глухими звуками молотят живот, грудь, руки и плечи мертвеца, сбивая костяшки пальцев на руках и заставляя тело мужика подергиваться в ответ на удары, будто набитая соломой кукла. Не удовлетворившись произведенной экзекуцией, я, будто безумный, грязно и «многоэтажно» матерясь, подпрыгиваю на ноги и принимаюсь остервенело пинать мертвое тело ботинками, испытывая ранее не знакомое животное удовлетворение от своих действий. Ощущение нездоровой садисткой благодати от нанесения физических увечий беззащитному объекту, на которое можно «повесить» перенесенные обиды и переживания. При этом, с изумлением замечая, что края моих пересохших губ растянуты в улыбке.