— Зачем ты это сделал? — сквозь зубы спрашиваю я его, сильнее надавливая ногой в спину.

— Пустите! Пустите!!! Ох… Вы не понимаете…, - жалобно сипит он, беспомощно подергивая руками и ногами, пытаясь перевернуться лицом вверх.

— Чего я не понимаю? Ты хотел избавиться от моей семьи. Вот что я понимаю. Повторяю. Зачем ты это сделал?

— Дайте мне объяснить… Уберите ногу… Больно…, - жалобно скулит он, не оставляя свое уважительное обращение ко мне на «вы», подёргиваясь ослабевшим телом, не в силах противостоять давлению моего ботинка. А я чувствую как злость, наполнявшая меня, растворяется из моего сознания, уступая место малодушной жалости к взрослому человеку, который когда-то помог нам оборудовать квартиру железными решетками и прочной дверью, а позже призвал на свою яхту, до которой мы, несмотря на череду злоключений, все же добрались.

Рядом с собой я замечаю скрученную вокруг перил швартовочную веревку, которая подсказывает, как мне следует с мужиком поступить. Промаявшись с манипуляциями, я с великим трудом, кряхтя и сопя от прилагаемых усилий, усаживаю мужика на палубе и, брезгливо морщась от пачкающей мою одежу крови, по — любительски обвязываю пленника неумелыми узлами, затягивая их как можно сильнее, и, тем самым, привязав подонка к борту. Сооружённая конструкция из веревочных переплетений, обхватывающих грудь, плечи и руки мужика выглядит нелепо, но все же достаточно надежно сковывают его движения. Хотя судя по его стонам и обмякшему телу, даже не пытающемуся оказаться мне сопротивление, я уверен, что принятые меры предосторожности излишни.

Когда с делом покончено, то я лицом к лицу усаживаюсь перед мужиком, чья обросшая щетиной широкая морда почти полностью окрашена кровью в красный, делая его похожим на циркового клоуна, который переборщил с макияжем.

— Не нужно это…, - сиплым голосом, едва переводя слабое и отрывистое дыхание, говорит мне он, дернув плечами, указывая на сковывающие его путы, разлепив глаза и с усилием фокусируя на мне взгляд своих карих, оттенка намокшей древесной коры, широко поставленных глаз.

— Говори, — грубо обрываю его я, стараясь сохранять твердость интонации своего голоса, хотя внутреннее сомневаюсь в адекватности своих жестоких поступков.

— Ха-ха-ха-ха…, - сухо кряхтит тот в ответ, а я не сразу понимаю, что он злорадно смеется, выплевывая на подбородок сгустки крови, вперемешку со слюной.

— Чего ты ржешь, скотина! — реву на него я, сжимая руки в кулаки и снова ощущая готовность немедленно поквитаться с обидчиком.

— Какая ирония, уважаемый… Какая, черт его дери, ирония. Пусть я буду скотиной. Мерзавцем. Мудаком. Называйте меня, как пожелаете… Я на вас не в обиде. Все таки, вы — мой спаситель. Не было бы вас, то давно бы бегал на четырех лапах, как мой Пашка… Хотя…, как не крути, все равно конец один…, - его речь прерывается, он надрывно и мокро кашляет, выплеснув изо рта очередную порцию кровавых сгустков.