Я остановился, прижал ладонь к корню, торчавшему из земли. Контакт, контур, сканирование, результат: впереди, в семидесяти метрах, низина с характерным провалом сигнала. Газовый карман. Метан и сероводород от гниющих корней, скопившийся в естественной впадине, как в чаше. Два дня назад его здесь не было, или был, но маленький, а теперь он разросся, потому что корни умирали быстрее, и газ выделялся обильнее.

— Левее, — сказал я Тареку. — Метров тридцать. Низина впереди, воздух отравлен.

Он не спросил «откуда знаешь» и не оглянулся. Просто взял левее, обходя впадину по кромке, и я увидел, как он дышит — неглубоко, через нос, прижав подбородок к груди. Охотничья привычка: в незнакомом лесу дыши осторожно.

Через двести метров произошёл второй контакт с корнем. Сеть дала ещё одну картину: справа, в сорока метрах, под корнями упавшей ели, движение — шестилапые, подземные твари, поднявшиеся на поверхность из Корневищ, потому что их среда обитания отравлена Мором. Гнездо, может быть, три-четыре особи, устроившееся в готовой норе.

— Правее, — сказал я. — Тут тихо, не шуми. Через минуту пройдём.

Тарек кивнул и перешёл на крадущийся шаг, перенося вес на пятку, как учил его Варган: бесшумный шаг охотника, при котором земля не вздрагивает, и слепые твари, читающие мир через вибрацию, не слышат тебя.

Мы обошли гнездо. Третий контакт был через триста метров, у развилки тропы, где начинался подъём на гряду. Здесь я задержался дольше, потому что сеть показала то, чего не ожидал: впереди, на маршруте к чаще, корневая система обрывалась — не постепенно, как бывает на границе леса, а резко, будто кто-то провёл ножом. Метров сто двадцать мёртвой зоны, где корни перестали проводить сигнал, потому что были мертвы.

Я открыл глаза.

— Тарек.

Он остановился и обернулся. Его лицо было спокойным, но желваки напряжены, и глаза двигались быстро, считывая подлесок.

— Впереди мёртвая зона — сто двадцать метров без корневой связи. Я буду слепым.

— Как в буковой роще?

— Хуже. Там корни были мелкие, но живые, а здесь они мёртвые — ничего не проводят. Если что-то притаилось внутри, я не узнаю, пока не увижу глазами.

Тарек прищурился и посмотрел вперёд, на подъём, где деревья становились реже и корявее, и между ними просвечивало что-то бледное — не свет, а отсутствие зелени, как проплешина на мохнатой шкуре.

— Проведу, — сказал он. — Глаза и уши у меня свои, без корней.

Мы двинулись дальше, и Тарек первые двадцать минут похода молчал — ни слова, ни вздоха, только шелест его подошв по мху и тихий скрип лука за спиной.