Положил черепок на полку рядом с остальными и пошёл к дому Аскера, потому что экспедиция — это люди, оружие и решение, которое принимает не лекарь.

…

Крик донёсся до меня раньше, чем я дошёл до крыльца Аскера.

Женский голос — высокий, срывающийся на визг, и в нём не было слов, только звук — чистый, животный, какой издаёт человек, у которого отняли последнее и который ещё не понял, что отнятое не вернуть. Этот крик ударил по деревне, как камень по воде, и за ним потянулись круги: хлопнула дверь у Кирены, загремело ведро, кто-то из зелёных на навесе приподнялся на локте, щурясь со сна.

Я развернулся и побежал к восточным воротам.

У ворот стояли семеро. Двое мужчин — один постарше, жилистый, с дублёной кожей лесного жителя, второй моложе, с залёгшими тенями под глазами. Они держали самодельные носилки из палок и рваной оленьей шкуры. На носилках лежал старик, и даже без витального зрения я видел то, что видит любой врач.

Подросток лет тринадцати привалился к частоколу справа от ворот. Худой, скуластый, с тем затравленным взглядом, какой бывает у бездомных собак. Правая рука обмотана тряпкой, бурой от засохшей крови, и он прижимал её к животу, баюкая, как раненую птицу.

А у самых ворот женщина.

Молодая, босая, в разорванном на плече платье, грязном от лесной земли и пота. Она билась о ворота, и звук был глухой, мёртвый, ладонь по бревну, снова и снова, как метроном. В другой руке она прижимала к груди свёрток из серой ткани, и свёрток не двигался, не издавал ни звука, и это отсутствие звука было громче её крика.

Рядом с ней стоял мальчик лет шести. Он держался за подол её платья и молчал. Не плакал, не звал, не дёргал за руку, просто стоял и ждал, и на его лице было выражение, которого я не видел у шестилетних.

Кирена стояла по эту сторону ворот. Руки в кулаках, плечи развёрнуты, лицо, как серый камень. Она не открывала и не собиралась.

— Впустите! — женщина ударила ладонью по бревну, и кожа на костяшках лопнула, размазав кровь по серой древесине. — Ради всего, впустите! Он не дышит, спасите его, я заплачу, я всё отдам, у меня есть серьга серебряная, возьмите, только впустите!

Я подошёл к щели между брёвнами. Прижал ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента ворот, и замкнул контур. Водоворот раскрутился, и мир изменился.

Свёрток на руках матери пуст. Не «мёртв» — именно пуст: ни тепла, ни пульса, ни остаточной витальной тональности, ни даже того слабого, затухающего эха, которое ещё несколько часов после смерти держится в остывающем теле, как запах духов держится в пустой комнате.