Но большинство адмиралов смотрели на него скептически, с плохо скрываемым неодобрением. Они слишком хорошо знали цену войны и не питали иллюзий относительно своей участи. Каждый из них давно смирился с мыслью, что в любой момент может погибнуть, исполняя свой долг. И уж конечно, никто не собирался бежать с поля боя, поддавшись малодушию и страху. Князь тяжело вздохнул, осознавая всю бесплодность своих попыток переубедить боевых товарищей. В конце концов, они все были здесь по собственной воле, движимые чувством чести и верности присяге. — Адмирал Дессе — опытный космофлотоводец, и я уверен, что Павел Петрович будет вовремя ротировать подразделения во время боя, держа руку на пульсе, — веско произнес Козицын, глядя прямо в глаза Михаилу Александровичу. В его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, не раз смотревшего в лицо смерти и научившегося принимать ее как неизбежность. — И как только какая-либо из наших дивизий понесет серьезные потери, адмирал заменит ее на свежее подразделение из резерва союзного космофлота. Это аксиома при ведении сражений. Так поступают всегда, и это не зависит от симпатий или антипатий к кому-либо из нас… От своевременной ротации в секторе боя зачастую зависит исход космической битвы, поэтому не стоит беспокоиться, господин Романов, и тем более подозревать столь уважаемых космофлотоводцев в неком злом против вас умысле… Козицын говорил спокойно и размеренно, словно читал лекцию нерадивому студенту. Но за внешней невозмутимостью вице-адмирала скрывался острый ум стратега и богатый боевой опыт. — Я согласен с Василием Ивановичем, — неожиданно подал голос вице-адмирал Илайя Джонс, чья русско-американская дивизия стояла четвертой рядом с дивизиями Трубецкого, Козицына и Романова в первой «линии» построения союзной эскадры. — Ваши опасения, Михаил Александрович, напрасны — никто не намеревается подставлять вашу дивизию под уничтожение. С каждой следующей волной атаки противника мы будем отходить в резерв, уступая место свежим подразделениям… Великий князь вздохнул и обвел взглядом лица собравшихся. И где-то на границе сознания Михаила Александровича всплыли давно забытые слова старинной молитвы: «Господи, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, терпение — принять то, что я изменить не могу, и мудрость — отличить одно от другого. Да будет на все воля Твоя, и да свершится предначертанное…» С этой безмолвной молитвой на устах упавший духом великий князь обратил свой взор к голографической карте, где разворачивалась