Перед нами возникло лицо незнакомого каперанга — сухое, с острыми, словно прочерченными резцом, чертами и тусклыми, ничего не выражающими глазами. Офицер смотрел в камеру так, словно перед ним была пустота. Его пальцы, лежавшие на коленях, оставались абсолютно неподвижны. Этот человек не колебался. Он уже всё решил задолго до того, как заговорил.

— Я капитан первого ранга Тихоокеанского космофлота, Сухомлинов, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном, в котором не было ни гнева, ни сомнения, ни даже интереса ко всему происходящему. — И я уполномочен ответить на ваше обращение от имени командования Восьмой «линейной» дивизии. Данная дивизия служит законному правительству и первому министру Птолемею Граусу. Вы, Иван Романов, Сенатом признаны самозванцем и мятежником. — Каперанг задумался и зло улыбнулся, добавив:

— Ваши обещания — пустой звук. Ваши угрозы, если они последуют — для нас ничего не значат. Конец связи.

Экран тут же погас.

В рубке «Афины» стало так тихо, что я слышал, как в системе климат-контроля щёлкает реле. Я смотрел на опустевший монитолр, и внутри у меня всё обрушивалось — медленно, неотвратимо, как переборка после прямого попадания. Кровь отхлынула от лица, и я машинально потёр виски, пытаясь собраться. Итак, это был не Должинков. И только сейчас до меня дошло.

Суровцев его всё-таки сместил. Судя по всему, просто отстранил от командования. После «Смоленска», когда Никита Викторович ослушался его прямого приказа и дал мне уйти, Валериан Николаевич этого не простил. Кто бы сомневался. Командующий заменил его на верного офицера — возможно, из тех, кто никогда не служил под началом Должинкова и не знал его лично. А самого контр-адмирала, скорее всего, арестовали. Или — от этой мысли у меня внутри всё похолодело — может даже расстреляли за неподчинение. Валериан безусловно был на такое способен. Я знал его достаточно, чтобы в этом не сомневаться.

Соответственно, всех остальных нелояльных офицеров Восьмой «линейной» дивизии, судя по молчанию в эфире от других кораблей, тоже заменили. Капитаны, которые могли бы дрогнуть, услышав обращение императора, больше не командовали вымпелами. На их местах сидели люди, лично преданные вице-адмиралу Суровцеву и первому министру Граусу. Мой план, державшийся на одном-единственном расчёте — на порядочности конкретного человека, — развалился на глазах, как карточный домик под ударной волной.

Я замер в кресле, глядя на красные метки тридцати шести вымпелов, которые медленно, но неотвратимо перестраивались в охватывающую нас дугу, и чувствовал, как внутри разливается ледяная, парализующая пустота. Я ошибся. Я, Александр Иванович Васильков, контр-адмирал, считавший себя превосходным тактиком, — ошибся. Я поставил всё на одну цифру рулетки, и эта цифра не сработала. Причём даже рулетку крутить не пришлось!