— Я пойду, — решительно говорит Мстислав. — Стены для меня — не преграда. Секреты тоже. Если что-то скрывают, я это найду. А ты… смотри. Запоминай. Кто подходит к нему, что они чувствуют, что происходит с его аурой. Твоя наблюдательность — наш главный козырь. Они все думают, что ты ничего не понимаешь. Пусть так и думают.
Он растаял в воздухе, словно его и не было. А я остаюсь один. С моим, так сказать, «братом». С его безостановочным плачем и с холодом, который исходил не от мраморных стен, как могли подумать многие, а из самой глубины той маленькой, укутанной в шелк колыбельки, где лежало будущее нашей империи. Или ее конец.
Я сжимаю кулачки и прикусываю губу своим беззубым ртом. Неприятное чувство все еще сидит где-то глубоко внутри, холодным комком. Но его начинает вытеснять новая яркая эмоция — решимость. Я никакой не «запас» и не второй номер. И оказался я здесь явно не просто так. Я все расследую и узнаю, что за тварь лежит в колыбели, предназначенной для сына империи.
— Барин приехал! А с ним уважаемая комиссия… — слышу я запыхавшийся голос Остапа. Он вбегает в тронный зал и останавливается, пытаясь отдышаться.
— Готовьте моих сыновей к показу, а также пухляка — приказывает грозно император. — Да прибудет с ними сила, ведь в конце останется лишь один из них.
Глава 21
Сегодня во дворце пахнет иначе. Не сладкими духами Дуняши, не воском и не супом. Пахнет страхом. Он острый, кислый плывет по коридорам, как дым после пожара. Даже няньки шепчутся, а не болтают, как обычно, и их руки, когда они меня одевают, дрожат.
Меня принесли в Малый тронный зал и поставили за огромную, тяжелую портьеру из бархата, что пахнет пылью и старыми тайнами.
— Сиди тут тихо, Мирославушка, как мышка, — говорит старая Агафья, моя нелюбимая няня. Ее голос похож на треснувший колокольчик, а сама она — на официантку богом забытого бара во время Октоберфеста.
— Не шевелись и не кричи.
Я не понимаю, зачем я здесь, но ее страх заразителен. Я прижимаюсь спиной к холодной стене и замираю. Сквозь щель между тканями я вижу кусочек зала: золоченые ножки трона и край сапога моего новоиспеченного «отца»-императора. Он не двигается. Он — каменный.
Потом двери с грохотом распахиваются, и в зал входит человек. Он не похож на придворных. На нем нет шелков и парчи, только простой, но дорогой кафтан темного цвета, в котором он кажется еще больше. От него пахнет… лесом. Холодным ветром, сосновой хвоей и чем-то железным. Это запах далеких земель, тех, что на краю карты. А ещё от него пахнет жареными пельменями, которые он явно недавно употребил — сковородку или две.