Глава 22
Приходит новый день. Я лениво позевываю, на миг забывая обо всем. Малышковая память — как у рыбки, стирается, стоит ей только открыть рот. А я так сладко зевая, что практически пою: «Агу-га-га, вот он я, это песенка моя». Я не успеваю допеть.
Меня грубо вынимают из колыбели. Не мамины ласковые руки, не заботливые пальцы нянек. Жесткие, обтянутые кожей руки стражника подхватывают меня, не глядя в глаза. Ах ты ж посмотри! Не всех вас что ли вчера перестреляли⁈ Или императорский ичар успел набрать новых, да вот обучить их не успел — как должно обращаться со мной, младенцем Мирославом.
Я повисаю в воздухе, как узел с бельем, и мир переворачивается с ног на голову. Я вижу парящий где-то под потолком резной угол своей колыбели, а потом — суровое, непроницаемое лицо отца-императора. Что-то он зачастил в мои детские покои.
— Готовьте моих сыновей к показу, а также пухляка, — тем временем приказывает грозно император. — Да прибудет с ними сила, ведь в конце останется лишь один из них.
Он уже это говорил⁈ Или мне так только кажется. В любом случае напутствие такое себе, не слишком бодрящее. А я даже не успел сегодня выпить молочка, не говоря уже о кофе. И что же, мне из люльки сразу прыгать в петлю? Я хочу для начала свой утренний кофе! Или на худой конец молочко.
Я открываю рот и начинаю орать. Император морщится. И тут же спешно покидает покои.
— Дайте ему что-нибудь на перекус, — бросает он, поравнявшись с выходом.
Я удовлетворенно замолкаю. Так-то лучше.
Тут же вбегает нянечка. Моя хорошая, Марфуша с бутылочкой наперевес.
— Кушай-кушай, Мирославушка! — с этими словами бутылочка точно попадает в цель — в мой открытый от нетерпения ротик.
Я быстро осушаю бутылку. И вскакиваю на ножки. Все, я готов! Берите меня на ручки и несите, куда там следует!
Но мои неокрепшие ножки дрожат и я плюхаюсь на попу. Благо мягонький подгузник смягчает падение.
И вскоре я оказываюсь в дворцовом коридоре.
Меня не несут. Я иду. Сам. Каждый шаг моих коротких, ещё неуверенных ног — это вызов. Вызов им всем. Я чувствую, как напрягаются мышцы, как дрожит пол под босыми пятками, но я не останавливаюсь. Стражник теперь движется чуть сзади, его тень скользит по стене, будто плеть, готовая хлестнуть. Но его рука не тянется ко мне. Он наблюдает. Как и все.
А Дмитрия несут впереди, в золоченых, уставленных бархатом носилках. Он не плачет. Он смотрит вперед тем своим старым, водянистым взглядом, и воздух вокруг его носилок колышется все той же зловещей дымкой.
Мы продвигаемся по длинным, холодным коридорам, куда мне еще не доводилось попадать. Стражники молчат. Слышался лишь мерный топот их сапог по полированному мрамору и тихое поскрипывание шелков моей распашонки.