Мой взгляд, затуманенный ю злостью, падает на единственное, что было мне близко, что было по-настоящему моим. На маленького, потертого плюшевого медвежонка с одним стеклянным глазом, которого мне тайком от стражников сунула в колыбельку моя добрая нянька. Эх, няньки здесь, конечно, что надо! Их император выбирать умеет, в отличие от наследников трона…

Но вернемся к игрушке… Громкий, мерный стук тяжелых сапог по мрамору вырывает меня из мыслей. Ко мне идет стражник. Его тень накрывает меня целиком, холодная и безжалостная. Он здесь, чтобы увести «несостоявшегося» принца в последний путь. А мишка лежит в двух шагах от меня, на холодном, отполированном до зеркального блеска мраморе, такой маленький и беззащитный.

Два шага — как это ничтожно мало для взрослого мужчины. И как непреодолимо много для меня, малыша, чьи ноги еще не окрепли.

Но я уже не думаю о расстоянии. Я просто хочу, чтобы он был со мной. Чтобы в этой комнате, полной чужих, оценивающих, злых глаз, было что-то мое, теплое, родное. Я уставился на медвежонка, вложив в этот взгляд всю свою жажду жизни, весь свой гнев, всю накопившуюся за две жизни жажду получать от жизни все. Я мысленно кричу ему, вцепляюсь в него невидимыми когтями: «Двигайся! Иди ко мне!»

И он дрогнул под моим взглядом.

Сначала мне кажется, что это просто игра света, мерцание факелов. Но нет. Медвежонок лежит в глубокой тени, куда отблески не достают. И он… шевелит своей тряпичной лапкой. Потом отрывается от пола. На сантиметр. На два. Он парит! Мать моя добрая женщина! Неуклюже, колеблясь, как пушинка на ветру, но он висит в воздухе, медленно поворачиваясь ко мне своей глупой тряпичной мордой.

В зале воцаряется гробовая тишина. Такой тишины я еще не слышал. Кажется, это видение разделяю не я один. Даже факелы будто перестают трещать.

Давление светящегося шара мигом исчезает, словно его и не было. Я слышу только тяжелое, свистящее дыхание старейшин и собственный бешеный стук сердца в ушах. Все, от седобородых советников до последнего оруженосца, смотрят на парящую игрушку. На их старых, осунувшихся лицах застывает полное, абсолютное недоумение. Милейшее зрелище. Никто, даже я, не ожидал этого.

Это была не магия в их понимании. Не огонь, не молния, не контроль над стихиями. Это было… тихое чудо. Проявление силы воли, телекинез, то, во что никто из этих воинственных магов никогда по-настоящему не верил.

И тут раздается рев.

Его издает Дмитрий, но это не плач младенца. Это низкий, гортанный звук, полный такой первобытной ярости и обиды, что по спине бегут мурашки. Все в зале, будто куклы на ниточках, оборачиваются к нему.