На вопрос, а долго ли ей ждать, заверил, что сущие пустяки, месяц-полтора, не больше. Ему надо продать имущество и завершить дела, чтобы не приехать в Америку с голым задом. Впрочем, он тут же реабилитировался в моих глазах. Во-первых, тем, что попросил передать для своей невесты деньги, в количестве, достаточном для того, чтобы, не особо ограничивая себя, прожить не полтора месяца, а верных полгода. Во-вторых, попросив немного подождать, он написал для невесты письмо. И тоже попросил его передать. А в-третьих, он поразил меня своей наблюдательностью. Он видел меня мельком. Всего раз в жизни, когда я подходил к Сарочке возле синагоги. И тогда это был тихий интеллигентный молодой человек. Сейчас же к нему явился громила в рабочей куртке, про которого нетрудно было догадаться, что на нем сотня трупов бойцов Сотни. Тем не менее, он меня узнал, и вежливо поинтересовался, не хочу ли я передать Теду весточку.

Разумеется, я отказался. Хоть Ян Гольдберг и вызвал во мне симпатию, но канал связи через Фань Вэя был надежнее. Да и нечего мне пока было сообщать.

Напоследок, припомнив кое-что из кошмаров острова Эллис[7], я посоветовал Гольдбергу сыграть свадьбу до их приезда в САСШ. На его молчаливое удивление, с чего это я лезу в его личную жизнь, пояснил, что одиноких женщин в США впускают неохотно, опасаясь, что они займутся проституцией…'

Крит, окрестности Ханья, 7 ноября 1896, суббота, вечер

— А вот скажи мне, Юра-джан… — заговорил вдруг Карен, закончив, по-видимому, вдумчивое, растянувшееся на полчаса поглощение хаша[8] из миски, потрясающей своими размерами, и взамен, как он любил выражаться, «возжаждав роскоши человеческого общения»…

— Скажи мне, — продолжил он, дождавшись, когда я оторвусь от очередной серии расчетов «презентационного процесса» — а почему ты не уплыл вместе с девушками? Хоть в Грецию, хоть в Одессу, хоть обратно в эти свои любимые Соединенные Штаты.

— В Штаты мне нельзя! — скупо ответил я. И уточнил. — Пока что — нельзя! А в остальных местах мне будет ничем не лучше, чем здесь.

Карен помолчал немного, видимо прокручивая в голове сказанное мной и додумывая то, о чем я умолчал, а потом, что бывало не так уж часто, перейдя от привычного тона записного балагура к серьезности, сказал:

— Ты извини, Юра-джан, я прямо скажу. Как другу и боевому побратиму. Ты хорошо стрелял тогда. И храбро бился. И Криту сильно помог, когда эту Сотню гадскую истребил… Только вот, не воин ты. Не твое это дело — людей своими руками убивать. Разве что только защищаясь. Или защищая тех, кто тебе дорог! Сам знаешь, когда ты перебил засаду, что Янычар на тебя устроил, я тебя в своём доме спрятал… — Он снова помолчал, а потом рубанул рукой воздух и повторил. — Спрятал, да! И когда ты девушек спасал, я тебя разве отговаривал? Нет! Больше того, я и сам с тобой пошел, и ребят своих на помощь взял…