— Всё позади, мам, — улыбнулся я, — давай потом поговорим, я позвоню после аукциона.

— Видишь, Вера, какой серьёзный стал, — хмыкнул «папаша» и посмотрел на меня, — во время аукциона поговорить можем, мы тоже в вип-ложе будем.

Я вздохнул, улыбнулся маме и собирался развернуться, как он добавил чуть громче, так, чтобы услышали посторонние:

— Я выставил трофей с победных в войне против Орловых, но, если хочешь, сниму его и отдам, как наследство.

Вот оно! Он на публику играет. Пытается показать, что меж нами нет разлада. Не знаю, зачем ему это, но отвечать ему — лишь укрепить чужое мнение.

— Я позвоню, — улыбнулся маме и, не глядя на «папаню», развернулся к входу в ложу.

Поймал настороженный и задумчивый взгляд Бестужева. Увидел среди гостей озадаченное лицо Огонь-Догоновского, и отодвинув тяжёлые шторы, прошёл в зал торгов.

Балкон ложи располагался напротив сцены. Рядами ярусами отстояли друг от друга лоснящиеся зелёным бархатом кресла. На сидениях лежали таблички с номерами гостя.

Я прошёл вперёд, к самым перилам. Взял в руки пластиковый овал с номером пять, и уселся на своё место. Огромные часы на сцене отсчитывали последние минуты перед началом торгов. Зал медленно, но верно заполнялся аристократами.

Мой взгляд скользил по пиджакам и платьям. Рассматривал драгоценности и высокие причёски. А в голове бурлили размышления о нежданной встрече.

Чего хотел добиться «папаня»? Зачем ему этот спектакль? Они с Огонь-Догоновским решили вбить клин между мной и Бестужевым? Так у нас нет союза. Вернее, есть, на бумаге, но это ничего не значит. Отношения не выстроены и я хочу держаться дальше от него.

Они этого явно не знают, и проводят проверку. Должно быть так, иначе не понимаю смысла. Эх, как бы так разыграть с ними, чтобы они спалились в покушении на меня? Отсутствие доказательств меня несколько напрягает. Я, по идее, должен включить ответ за поезд и наёмников (уверен, за этим стоят «папаня» с Огонь-Догоновским), но не могу сделать этого явно. Общество не поймёт…

Рядом скрипнуло соседнее кресло. Затем другое. Хоть они и отстояли друг от друга, но звук оказался громким.

Оглянулся. Слева от меня разместился «папашка», а справа Бестужев. Сразу за Петром Алексеевичем сидел Огонь-Догоновский.

Да что ж такое, везде они. Зажали в клещи, как Сцилла и Харибда. Впору подавать заявление, что меня преследуют.

— Кирилл Дмитриевич, — кивнул мне Бестужев.

— Пётр Алексеевич, — кивнул я в ответ.

— Сынок, — начал было «папаша», но я его проигнорировал. Это единственное, что я мог сделать, без огульных обвинений и некрасивых сцен. А привлекать внимание к своей персоне мне не хотелось.