— Что это буду я?

— Да, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Так что ты хотел?

— Поговорить, — сказал я просто.

Она усмехнулась, но беззлобно.

— Ты сегодня на фехтовании, кажется, уже выговорил весь свой запас любезностей на неделю вперед и «наговорил» себе как минимум на целый экскурс манер в высшем свете.

Второй раз за день я так сильно закатил глаза, как только мог.

— Лидия, я хочу обсудить все то, что между нами происходит. Не как начальник и подчиненная, а как люди с общей проблемой, имеющей корни из прошлого. Ты готова сделать это сейчас?

Я не собирался ей говорить, что у нас есть решение, которое может хотя бы временно избавлять от привязки, потому что я понимал, что прощение должно быть от всего сердца, а не подогреваемой жаждой быстрее решить проблему. Иначе это, как мне казалось, не должно сработать. Как во всех фильмах и, черт побери, сказках. Только чистое чувство, исходящее из глубин души, может нам помочь.

Она смотрела на меня, ее пальцы теребили шелковый пояс пижамы. Взвешивала. Решала.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Говори.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Воздух в комнате казался плотным, наполненным невысказанным ожиданием.

— Лидия…

Она смотрела на меня. Спокойно. Без раздражения или ненависти. Я видел, как ровно поднимается и опускается ее грудь под тонкой тканью пижамы, как расслаблены ее плечи.

Я криво усмехнулся.

— Даже не знаю, с чего начать.

Она вздохнула, и этот вздох был нетерпеливым, но не злым.

— Пожалуйста, только не заходи издалека. Я не люблю, когда человек хочет сказать что-то конкретное, но начинает за три версты.

Ее голос был ровным. В нем не было ни иронии, ни надменности. Словно она сама опасалась этого разговора и хотела поскорее с ним покончить. Я откашлялся, ощущая сухость во рту.

— Я хотел извиниться. Как бы это сейчас ни звучало. Погоди, ничего не говори. Я знаю, что тебе было трудно, и что мои поступки ничего не вернут. Не вернут тебе нормальной жизни, не вернут Артура, и, что самое главное, не вернут тех часов, что ты проводила вместе с ним. Я совершал ужасные вещи. Но с недавних пор, как ты, возможно, заметила, что я пытаюсь если не измениться, то исправить то, что испортил.

Я смотрел ей прямо в глаза. Голос не дрогнул, но внутри все равно было напряженно. Узел в желудке подзатянулся.

— Что за внезапное желание раскаяться и исповедаться, Виктор?

Виктор. Все чаще она обращалась ко мне по имени. Это был хороший знак. Но затем она вздохнула. На ее лице появилась грустная улыбка, и она отвела взгляд, уперев его в узор на ковре.

— Я не знаю, что тебе сказать. Но… — она снова посмотрела на меня, — раз уж ты решил откровенничать, то… ты не самое худшее, что случилось со мной. Да, смерть Артура была ужасной. Она ударила по мне так сильно, что я не знала, что с собой делать. И единственное, что тогда казалось правильным решением — убить тебя. Но к этому шагу меня подтолкнула не только смерть Артура.