Я смотрел на эту сцену, и в голове возникла четкая мысль: как же все-таки отличается работа с живыми от работы с мертвыми. У меня в прозекторской всегда была тишина. Она нарушалась разве что гулом холодильников да щелчками моих инструментов. Там спешить было уже некуда. Тело на моем столе обычно требовалось только аккуратно рассечь, чтобы понять причину смерти, и составить отчет.

И поэтому контраст был странным. Моя работа — это спокойный анализ последствий, их — отчаянная попытка предотвратить визит пациента в морг раньше срока. И то, что все это происходило не в больничных стенах, а в роскошном особняке, под хрустальной люстрой, придавало всему этому театральный оттенок, словно я смотрел медицинскую драму в слишком дорогих декорациях. И от этого становилось не по себе.

— Я еду с вами.

Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

— Вы кем приходитесь больному? — спросил он деловито.

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Правда. Только правда.

— Я его сын.

На его лице не было ни капли удивления.

— Оно и видно. Спросил просто для проформы. Садитесь в машину, только не мешайте работать.

Я молча кивнул. Они выкатили каталку на крыльцо, где уже ждала карета скорой помощи с распахнутыми задними дверцами. Внутри, в ярком свете ламп, все было стерильно насколько могло быть чисто в карете скорой помощи.

Санитары ловко закатили каталку внутрь, зафиксировали ее. Я запрыгнул следом и сел на узкую откидную скамейку у стены.

Двери захлопнулись, отрезав нас от внешнего мира, испуганной горничной, утреннего солнца и журчания фонтана. Машина с ревом сорвалась с места, и мы понеслись по улицам Москвы, распугивая утренний поток машин воем сирены.

Я сидел, вцепившись в поручень, и смотрел на отца. Он лежал под капельницей, его лицо под кислородной маской казалось безмятежным. Но я видел, как подрагивают веки, как вздымается грудь. Я видел показания на мониторе — цифры, скачущие на грани критических значений. Его организм боролся, но силы были на исходе. Та крохотная искра, которую я в него вдохнул, медленно угасала.

Я не мог просто сидеть и смотреть. Если он умрет сейчас, по дороге в больницу, я не получу ответов. Все это будет зря. Мой взгляд скользнул по его руке, безвольно лежавшей на простыне. Кожа была сухой и испещренной сеткой морщин.

Незаметно, словно поправляя одеяло, я наклонился и коснулся его руки. Мои пальцы легли на его запястье. Контакт.

Я не стал снова активировать зрение, просто сосредоточился на этом ощущении, на родственной связи наших душ. Это было похоже на настройку радиоприемника на нужную волну. И я нашел ее. Я снова отделил от своей психеи тонкую, едва ощутимую нить энергии, и направил ее в него. Не для того, чтобы лечить, а чтобы поддержать. Дать ему ту самую малость, которой не хватало, чтобы дотянуть.