Он сделал паузу, затем повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— И я, как врач, говорю вам прямо: если ничего не изменится, его время идет на несколько недель, если не на дни.

Я молча кивнул. Моя собственная реакция удивила меня самого. Внутри не было ни шока, ни боли, ни даже отголоска той сыновней тревоги, что должна была бы возникнуть. Призрак Виктора Громова во мне молчал, словно эта новость касалась не его отца, а совершенно постороннего человека.

Судя по всему, моя реакция слегка смутила Геннадия Олеговича.

— Вы поняли, что я имел в виду? — уточнил он.

— Абсолютно точно, — ответил я. Голос прозвучал ровно и глухо. — Геннадий, я коронер. Смерть для меня — такой же рядовой случай, как и утренняя чистка зубов. Даже смерть близкого человека.

На его лице промелькнуло понимание, смешанное с удивлением. Он словно не знал, как реагировать на такое хладнокровие.

— А, — только и сказал он. — Понимаю.

— Но все же я обязан спросить, — продолжил я, переходя на сухой, деловой тон. — Есть какие-то шансы? Надежда на лучшее? Какие обследования делались, какие анализы брались?

Он отвел взгляд, уперевшись им в зелень парка.

— Мы сделали все, что только возможно, — начал он перечислять монотонно, как зачитывая отчет. — Общий и биохимический анализ крови. МРТ всех органов. УЗИ брюшной полости, кардиограмма, энцефалограмма. Все показатели в пределах возрастной нормы. Никаких опухолей, воспалительных процессов, патологий. Кроме того, что ваш отец буквально иссыхает, по всем остальным показателям он здоров как бык.

— И вы просто так опустите руки? — спросил я без единой ноты упрека.

— Никто не опускает руки, — он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я увидел в них не только усталость, но и профессиональную досаду врача, столкнувшегося с необъяснимым. — Мы пытаемся разобраться. Собираем консилиумы, консультируемся с коллегами из других больниц и НИИ. Но, к сожалению, у нас пока нет ответа, что делать, — он выдержал паузу. — Мне очень жаль.

Он протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие. Его ладонь была сухой и прохладной.

— Если что-то изменится, мы вам сообщим, — сказал он и, не говоря больше ни слова, направился к лифту.

Я проводил его взглядом. Двери лифта закрылись, унося с собой последнюю надежду на простое медицинское объяснение. Мои подозрения в том, что это не просто обычная болезнь, крепли с каждой секундой.

Развернувшись на пятках, я направился к палате отца.

Дверь в палату, очевидно, была не заперта. Я толкнул ее, проходя внутрь. Воздух здесь был стерильным с легкой примесью антисептика, который явно добавляют для мытья полов, и одеколоном.