Проще говоря, старик Громов не хотел умирать. Он боялся смерти, но всем своим видом старался этого не показывать. Да и глядя на его состояние, мне казалось, что Андрей Иванович страшился не самого факта, что он умрет, а того, что предшествовало перед этим. Глядя на него, я невольно вспомнил строчки одного соотечественника из старых времен:

'Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.

Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.

Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,

не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак'.

— Могу я зайти в дом? — уточнил я на всякий случай.

И вопрос был задан не просто так. Мы не виделись больше десяти лет, и наши отношения, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Я не мог себе позволить войти в его дом с ноги и начать распоряжаться, словно «Царь во дворца. Иди то, делай сюда». Не в моих правилах.

Отец посмотрел на меня искоса, его густые седые брови слегка приподнялись, создав на лбу сеть глубоких морщин. В его запавших глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление, а может, и на упрек.

— Это и твой дом в том числе, Виктор, — сказал он.

На язык тут же закрутились слова: «Нет, это не мой дом». Хотелось сказать, что мой настоящий дом остался там, в другой жизни в Москве другого мира. Что этот особняк для меня не более чем музей всякой старины. Место, откуда Виктора Громова когда-то с позором изгнали.

Но мысль эта, едва родившись, тут же угасла под напором фактов. Ведь если отбросить сантименты, кто сейчас здесь хозяин? Кто принимал решения последние недели, разгребал завалы чужого прошлого и определял, как будет жить это тело? Я.

Ощущение отчужденности никуда не делось. Этот мир все еще был для меня чужим, но, как ни крути, а он фактически стал моим.

Я снова присел на край стула, подвинувшись ближе к кровати. Осторожно, чтобы не задеть катетер, я положил свою руку на его, лежавшую поверх одеяла. Его кожа была сухой, прохладной, как старый пергамент. Я закрыл глаза и включил зрение.

Его психея была все такой же тусклой, но за то время, что прошло с момента нашей последней встречи, она не изменилась. Душа держалась примерно на том же пограничном уровне, что и в карете скорой помощи. Та крохотная искра, которую я в него вдохнул, не погасла, а напротив, оставалась и продолжала поддерживать организм.

Я отделил от своей психеи еще одну крохотную частицу энергии и направил ее по каналам отца просто чтобы укрепить то хрупкое равновесие, что мы достигли, затем выключил зрение.

Глаза отца на мгновение изменились, в них промелькнуло недоумение, словно он… ощутил то, что я сделал. Или мне показалось? Я не был уверен. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел, пытаясь разгадать, что скрывается за лицом, которое он знал всю жизнь и не видел последние примерно десять лет.