— Спасибо, — сказал я, мягко улыбнувшись, убирая руку. — За дозволение.

— Да… — замялся Андрей Иванович, его голос прозвучал неуверенно. Он откашлялся, словно прочищая горло от неловкости. — Не за что, сын.

«Сын». Слово, которое, как мне казалось, теперь он произносил с большей долей охоты и расположения, чем ранее.

— Держись, — сказал я, поднимаясь, — а я пока посмотрю, что могу сделать.

Он кивнул, его взгляд все еще был прикован к моему лицу.

— Повидайся с сестрой, — сказал он неожиданно. — Думаю, она тебе будет рада, — затем он поджал губы и сглотнул, словно проглотил комок горечи. — И передай от меня привет.

Вот так. Просто. После стольких лет молчания, после того, как он, возможно, разорвал и с ней все отношения. Я был готов поспорить, что это первая попытка протянуть оливковую ветвь за долгие годы.

— Хорошо, — сказал я.

— И еще, Виктор.

— Да? — спросил я, уже развернувшись к двери.

— Зайди на могилу к матери, если будет время. Я что-то совсем замотался за последние полгода, не было времени туда сходить.

Эти слова неприятно резанули по уху. В груди проснулись кошки, тут же вонзив свои когти в то место, что у нас называли «душой». Что ни говори, миры разные, а эмоции и чувства одинаковые. Я своих родных в прошлом мире давно похоронил, но подобные вещи все равно резонировали каждый раз.

И тут же, словно по щелчку, меня пронзила вспышка памяти, острая и ясная. Призрак Громова, этот внутренний соглядатай, намеренно подкинул мне ее. Теперь я не сомневался. Этот мерзавец подавал информацию, когда это было выгодно ему, и скрывал, когда хотел поиздеваться. Или… или наше неполное единение так сказывалось? Жаль, что я не успел его об этом спросить.

— Ты что, — спросил я, обернувшись, — до сих пор сам у нее прибирался?

Он фыркнул, и в этом звуке на мгновение прорезался старый, властный Андрей Громов.

— Я не могу себе позволить, чтобы там убирался кто-то другой, — сказал он таким тоном, словно я оскорбил честь его покойной жены, его собственную честь и вообще обоих родов разом. — Никто другой не сделал бы это с должным уважением.

От этого пафоса хотелось закатить глаза и тяжело вздохнуть, однако по его глазам я видел, что это была не поза. Андрей Иванович Громов души не чаял в своей покойной супруге, и эта преданность, пронесенная через годы, вызывала невольное уважение.

— Хорошо. Зайду.

Он кивнул, его взгляд снова стал отстраненным, устремленным куда-то в стену.

— Бывай, пап.

— Пока.

Мы распрощались. Я развернулся и вышел из палаты, плотно прикрыв за собой дверь. Сделав несколько шагов по тихому коридору, я достал телефон и вызвал такси.