Наконец, у ворот появился седан такси. Я почти бегом спустился по аллее и, едва машина остановилась, рванул на себя заднюю дверь.

— Центральная дворянская, — бросил я водителю, захлопывая дверь. — И если можно, побыстрее. Я доплачу.

— Сделаем, — буркнул он, и машина сорвалась с места, вливаясь в дневной поток.

Я смотрел на проносящиеся за окном улицы, но не видел их. Перед глазами стояла картина: отец, бледный и исхудавший, лежит в больничной палате. Мне надо поговорить с ним, выяснить, откуда взялась эта дамочка, как давно они знакомы, и не пытался ли отец сопоставить факты ухудшения своего здоровья и ее явления в его жизни.

Как по мне, то все сходилось практически идеально, если не стопроцентно.

Машина резко затормозила у знакомого входа. Я спешно расплатился в с водителем, не дожидаясь сдачи, выскочил и бросился к автоматическим дверям. Мимо сонной девушки на ресепшене, мимо ожидающих в коридоре, к лифту. Каждая секунда была на вес золота.

Третий этаж. Тишина коридора, запах антисептиков. Я не стал искать заведующего. Не стал стучать. Я почти с двух ног ворвался в палату, с такой силой толкнув дверь, что едва не сорвал ее с петель, будто в больнице был пожар, и я пытался спасти дорогого мне человека.

Картина, открывшаяся мне, заставила замереть на пороге. Он лежал все в той же позе, но что-то изменилось. За те несколько часов, что я отсутствовал, он словно усох еще больше. Кожа на лице приобрела землистый, сероватый оттенок, губы посинели, дыхание стало едва заметным.

— Отец, — позвал я, подходя к кровати. — Отец!

Он не реагировал. Глаза были закрыты, грудь почти не вздымалась. Мой взгляд метнулся к монитору. Зеленая линия, еще утром бывшая относительно стабильной, теперь превратилась в слабую, аритмичную кривую, а цифры давления и сатурации светились тревожным красным. Его жизненные показатели стремительно падали. И почему они до сих пор не подняли тревогу, чтобы сюда пришли медики и проверили его состояние, я тоже не понимал.

Но что за чертовщина⁈ Утром же все было нормально. Я же сам стабилизировал его. Что могло случиться за это время? Никто посторонний сюда войти не мог. Врачи? Но что они могли сделать, если сами не понимали, что с ним происходит?

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри заклокотала ярость.

Времени на раздумья не было. Я закрыл глаза.

Мир вокруг растворился. Его душа, еще утром похожая на тлеющий уголек, теперь едва мерцала, превратившись в крохотную, почти невидимую искорку. И я увидел это. Энергия в его теле не циркулировала, как должна была. Она текла. Едва заметной, тонкой струйкой она сочилась из его психеи, но не рассеивалась в пространстве, а уходила в одном, четком направлении. В сторону его правой руки.