Я продолжил обход. Серые, синие, в полоску, в клетку… Все не то. Слишком обычно, слишком скучно.

И тут я увидел его.

В глубине зала, на отдельном манекене, висел черный костюм. Глубокий, насыщенный черный цвет, который не казался мрачным благодаря фактуре ткани. Удлиненный пиджак, больше напоминающий сюртук, узкие брюки, жилет с серебряной цепочкой.

Но главное — аксессуар.

К манекену была прислонена трость. Черное лакированное дерево, серебряный набалдашник в виде головы льва (или грифона, отсюда не разобрать).

Я подошел ближе, касаясь ткани рукава. Шелк и шерсть. Приятная прохлада.

Трость… Это было пижонство чистой воды. Но, с другой стороны, мое плечо все еще заживало, и образ человека, опирающегося на трость, мог отлично замаскировать скованность движений. Да и выглядело это… стильно. Аристократично.

Беру. Я решительно протянул руку к вешалке, чтобы снять пиджак для примерки.

Дзинь.

Мелодичный звон колокольчика над входом возвестил о новом посетителе. Я не обернулся, продолжая изучать подкладку пиджака.

Я уже снял пиджак с плечиков, перекинул его через руку и собирался направиться к примерочной, как вдруг тишину зала, в которой плавал Вивальди, разрезал голос.

Он не был громким. Наоборот, говоривший старался не шуметь. Но в этом приглушенном, сиплом тоне было столько угрозы, что у меня по спине пробежал холодок.

— Веди себя тихо и гони сюда бабки. Живо.

* * *

Вход в вестибюль станции метро «Белорусская» встретил Владимира Арсеньевича привычным гулом и сквозняком. Людей, несмотря на разгар рабочего дня, было немного — час пик уже схлынул, оставив платформы для студентов и опаздывающих.

Владимир спустился по эскалатору, задумчиво разглядывая каменные своды. Ехать на машине в центр было не с руки, потому что найти себе место для парковки рядом не выйдет, а шагать хоть так, хоть сяк придется немало.

В вагоне он прислонился к двери, наблюдая за пролетающими в темноте кабелями. Мысли крутились вокруг того проклятого перекрестка и видеозаписи, которую он, по всем правилам, должен был удалить из своей памяти так же, как и с компьютера. Но память, в отличие от жесткого диска, форматированию не поддавалась.

Зернистый силуэт. Взмах руки. Пустое место на асфальте. И кровь, которую база данных отказалась опознавать.

Поезд замедлил ход, выплывая на станцию. Владимир вышел, поднял воротник плаща — снаружи снова моросило. Московская осень в этом году была на редкость слезливой.

Поднявшись на поверхность, он сразу ощутил разницу между подземным миром и улицей. Шум, голоса людей, чадящие выхлопные трубы, серый мокрый асфальт.