* * *

— Что все это значит? — требовательно спросил я, нагнав Ясухару только на лестнице пятого чертога и ухватив его за рукав — добровольно останавливаться для разговора Тоётоми не пожелал.

— Только то, что я и сказал, сэнсэй, — буркнул японец, вынужденный-таки притормозить. — Я проиграл.

— Что значит проиграл?!

— Так бывает, сэнсэй. Когда желаешь добиться успеха, но тот достается другому. Сие называется «проигрыш». Вам такое, конечно, не знакомо, однако…

— Прекрати паясничать! — скривился я. — Объясни толком, что случилось!

— Сие и случилось, — развел руками Тоётоми. — Я сплоховал. Потерпел неудачу. Дал маху. Как еще сказать по-русски? Облажался, вот! И мало того, что сам опозорился, так еще и товарища по корпусу подставил. Мне нет прощения, — кажется, уже ни на йоту не ерничая, печально проговорил он.

— И кого же это ты, по-твоему, подставил? — осведомился я.

«Надо полагать,

вас, сударь, — подсказал Фу. —Теперь госпожа Иванова получит от штабс-ротмистра Поклонской три дюжины баллов! »

— Иванку, — выдохнул между тем Ясухару.

— Что? — оторопел я, мысленно уже будучи готов согласиться с «пауком». — Как это — Иванку?!

— Мне бы не хотелось распространяться на сей счет, сэнсэй…

— Ну уж нет! — решительно мотнул я головой. — Изволь объясниться. В конце концов, Иванка — из моего отделения! — добавил зачем-то, но, по ходу, как раз этот «левый» довод и заставил японца заколебаться.

— Мне стыдно о сем говорить, сэнсэй… — пробормотал он — уже не столь твердо.

— Может, не все еще и так плохо, — попытался ободрить его я.

— Плохо, — покачал головой Тоётоми. — Очень плохо. Ладно, — решился он. — Пройдем ко мне. Я… Я расскажу.

Комната Ясухару, однако, оказалась набита второкурсниками — те бурно обсуждали предстоящую отправку в войска, причем, делали это под красное вино. Тусил тут и Сколков, кажется, уже в хорошем подпитии.

Но это значило, что моя собственная комната, в отличие от обители японца, сейчас свободна — туда мы с Тоёотоми по-быстрому и перебрались.

Я присел на кровать, мой товарищ остался стоять на ногах.

— Я не верил, что у госпожи Ивановой что-то получится, — начал он свой рассказ. — Расщепление сознания — дело крайне опасное, сродни приготовлению блюда из рыбы фугу. Малейшая ошибка — и пиши пропало. Почтенный Масаюки-сама строго запрещал своим ученикам даже думать о чем-то подобном… И все же в глубине души я допускал, что моей сопернице сие удастся. И приготовил, как мне казалось, достойный ответ. Дым Иванки разделяет — значит, мой должен объединять. Я решил слить наши с ней сознания в одно. Не полностью, конечно — только в аспекте левитации. Сие тоже непросто, но далеко не столь рискованно. И получись все, как было задумано, я бы как минимум не проиграл. Взлетел бы рядом с ней. Вопреки ее желанию, то есть, по факту — тоже сам. Но мои крылья превосходили бы оные у Иванки красотой: единение вместо раскола. Поклонская бы оценила… Наверное.