— Погодите, — схватилась за голову я, — вы хотите сказать, что то, что мы затопили дерьмищем весь город… и теперь борщевик заколосится?

— Именно так! — рассмеялась Сиюткина. Сравнение ей явно понравилось.

— Но ведь говнища там ого-го, — забеспокоилась я, — не сожжет ли нежные молодые побеги такая концентрация дерьма?

— Так там же оно же с водой разведено. Как раз, то, что надо, — спокойно пояснила Сиюткина и мы обе с облегчением радостно рассмеялись.

Я вернулась в свою комнату и была очень довольна всем, что происходит. Если не считать проблем с Кущем и Комисаровым, то, можно сказать, всё шло не просто по плану, а даже с опережением оного.

В данный момент я сидела в вестибюле и смотрела какой-то документальный фильм. Он был на английском языке, поэтому я всё равно ничего не понимала. Но зато там были смешные картинки. И я периодически даже смеялась. Ровно до тех пор, пока в вестибюль не зашел Арсений Борисович.

Увидев меня, он остановился и прищурился.

Недавнее отравление повлияло на него не самым лучшим образом. Он был с синими кругами под глазами, и бледным. Но при этом держался бодрячком.

— Любовь Васильевна, — сказал он, — вы можете объяснить, что происходит?

Я молча пожала плечами, мол, сама в шоке.

— Происходит чёрт знает, что, — между тем продолжил он, — дисциплина падает, люди, вместо того, чтобы становиться ближе к богу, занимаются непонятно чем. Попадают в тюрьмы, где-то бродят целыми днями. Вы ничего не хотите мне рассказать?

Я не хотела.

Не знаю, до чего дошел бы наш с ним разговор, но тут в вестибюль вошла Белоконь и разговор пришлось прервать.

Не скажу, что я не была рада.

— Любовь Васильевна! — воскликнула Белоконь, — нам нужно поговорить!

Да что же это такое⁈ Сегодня все хотят поговорить со мной!

Но вслух я сказала:

— Да, конечно, Ирина Александровна.

— У меня в комнате есть очень вкусный мармелад, клюквенный, –заявила Белоконь, — пойдёмте ко мне, выпьем чаю и поболтаем между нами, девочками. Посекретничаем.

Благообразный что-то хотел сказать, но после этих слов насупился и промолчал. Хотя по его взгляду я поняла, что нам с ним предстоит долгий и очень непростой разговор.

Но хорошо, хоть не сейчас. Лучше потом. А, может, со временем всё забудется.

Вообще-то я терпеть не могу мармелад. Особенно клюквенный и смородиновый. В любом виде. Но Белоконихе я, естественно, об этом говорить не стала.

Наоборот, согласно кивнула, мол, пошли.

И мы пошли.

— Любовь Васильевна, — сказала Белоконь, когда мы устроились в её комнате за столом. — Я давно хочу вам сказать…

Она сделала паузу, но я ничего говорить не стала, чисто из вредности.