Я ошарашенно молчала, а Пивоваров продолжил:

— А невестка его — очень неплохой врач-кардиохирург, в Одессе когда-то работала, в больнице. У нас была на высоте, люди её уважали. А здесь трудится в гериатрическом хосписе то ли медсестрой, то ли вообще санитаркой, клизмы старым пердунам ставит. Ты это можешь представить⁈

— Но ведь они сами выбрали свою судьбу, — пискнула я, а Пивоваров загрохотал:

— Какую судьбу, Люба? У нас, в СССР, образование, особенно высшее, на пять голов лучше, чем в этих ихних Америках! Они нашим специалистам в подмётки не годятся, а всё обставили так, что наши артисты, учёные, инженеры, учителя, художники, — не могут у них по специальности работать, понимаешь? Ихние приезжают к нам, и мы их чуть в попу от радости не целуем, носимся с ними, как с писанной торбой. А наши у них тут на уровне бомжей котируются, если не ниже. Специально вся система у них так построена, несправедливо! Вот Гольдманы и обиделись…

— Слушайте, Пётр Кузьмич… — мне вдруг в голову вдруг пришла прекрасная идея, — я тут вот что подумала…

— Что? Говори! — заинтересовался Пивоваров.

— Если то, что вы говорите, правда, то таких обиженных, как Гольдманы, здесь пол-Америки, если не больше… — я замолчала, но Пивоваров мысль уловил и аж затрясся от смеха:

— Вот ты даёшь, Любка! А ведь ты абсолютно права! Если мы отыщем всех этих обиженных, то здесь всю систему изнутри раскачать можно!

— Но мы сейчас не успеем, времени до отъезда мало осталось, да и о ребятах больше думать надо… — расстроенно поморщилась я. — А в следующий раз, скорей всего, нас уже сюда не возьмут.

— Ничего страшного! — потирая от удовольствия руки, сказал Пивоваров, — пойду-ка я и сегодня же поговорю с Гольдманом. Пусть берут в свои руки и начинают вербовать наших. Ох мы тут им Армагеддон устроим, мама не горюй!

— А ребята…? — меня беспокоили прежде всего Кущ и Комиссаров, ведь это я их втянула во всю эту историю.

— А за них даже не переживай, Люба, — успокоил меня Пивоваров, — эти сегодняшние диверсии полностью обелили их. Так что, думаю, не сегодня-завтра их и вовсе выпустят.

— А ко мне Ляхов приходил, — наябедничала я, — вчера поздно вечером.

Я быстренько, в двух словах, пересказала наш странный разговор.

— А вот это вообще хорошо! — расцвёл Пивоваров, — я с ним прямо сейчас и поговорю. Припугну его хорошенечко. Он ради своей карьеры и тёщу родную не пожалеет. А нам нужно, чтобы он заявление о её старческом слабоумии написал. Тогда они от наших ребят уж точно отстанут.

Мы расстались на мажорной ноте, и я отправилась к себе в комнату.