Когда прихожане начали выходить, я остался.

Он заметил меня сразу, хотя, казалось, вообще ни на кого не смотрел.

— Pan z Ministerstwa?(Пан из Министерства?) — негромко спросил он, подходя к скамье.

— Nie. Raczej z sumienia.(Нет. Скорее по совести.) — Я встал.

Он чуть приподнял бровь.

— Z sumienia? To ciekawe.(По совести? Это интересно.) — Он сделал жест — пройти в боковую ризницу.

В комнате пахло ладаном, бумагой и каким-то лекарственным бальзамом.

— Вы говорили с кем-то из священников в Лодзи. После этого они исчезли. Я знаю, почему, — сказал я по-польски, медленно и чётко. — Еще я знаю, кто такой «Lumen E».

Он побледнел. Долгое молчание.

— A ty kim jesteś?(А ты кто есть?)

— Человек, который может дать вам защиту, и еще информацию. Но взамен я хочу одно: доступ к тем, кто не предал веру. Я хочу понять, с кем мы действительно имеем дело.

Он поставил руку на массивный дубовый стол, как будто взвешивая приговор.

— Если вы соврёте мне хоть раз — я передам вас Ватикану. Но если вы говорите правду… — он посмотрел прямо в глаза. — Тогда, быть может, мы оба спасём Церковь.

* * *

Мы сидели с женой на балконе вместе, слушая, как над Варшавой сгустились первые сумерки. Инна, укрывшись пледом, молча пила чай, взгляд её был направлен в небо, словно она ловила там сигналы, понятные только ей. Я же мысленно собирал мозаику из последних данных, полученных благодаря сети неутомимых дронов. «Фил» не дремал, но кое-кто из местных вдруг засуетился: словно что-то резко пошло не по их плану.

Я взглянул на Инну. Она уже смотрела на меня, тихо:

— Ты снова что-то узнал?

Я кивнул.

— Да дорогая…

Следующим вечером погода выдалась ветреной и холодной, как будто сама Варшава шептала: «Не каждому быть посвящённым». Я шел по узкой улочке Старого города, в которой каждый камень хранил следы веков. Капли дождя барабанили по карнизам и стекали на выщербленные мостовые, а у входа в часовню святого Варфоломея меня уже ждали.

Внутри было тепло и пахло воском, ветхими молитвенниками и тонкой пылью времени. Епископ сидел в одиночестве, в одной из боковых ниш, перед иконой Чёрной Мадонны. Седой, в темной сутане, он поднял на меня взгляд и произнёс:

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога…»

Я остановился в полушаге и тихо добавил:

— «…и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога.»

Он кивнул. Начальное признание состоялось.

— Присаживайтесь, Константин. Здесь можно говорить откровенно. У этой иконы исповедовались мученики и предатели, но только первые уходили отсюда живыми.

Мы сели на лавку, обращённые лицом к мерцающему свету лампад. Он молчал, словно выжидая, а я чувствовал, как от иконы словно струится холод, пробирающий до костей. Или это был страх?